Закрыть
Восстановите членство в Клубе!
Мы очень рады, что Вы решили вернуться в нашу клубную семью!
Чтобы восстановить свое членство в Клубе – воспользуйтесь формой авторизации: введите номер своей клубной карты и фамилию.
Важно! С восстановлением членства в Клубе Вы востанавливаете и все свои клубные привилегии.
Авторизация членов Клуба:
№ карты:
Фамилия:
Узнать номер своей клубной карты Вы
можете, позвонив в информационную службу
Клуба или получив помощь он-лайн..
Информационная служба :
(067) 332-93-93
(050) 113-93-93
(093) 170-03-93
(057) 783-88-88
Если Вы еще не были зарегистрированы в Книжном Клубе, но хотите присоединиться к клубной семье – перейдите по
этой ссылке!
Вступай в Клуб! Покупай книги выгодно. Используй БОНУСЫ »
РУС | УКР

Карен Харпер - «Последняя из рода Болейн»

Глава первая

16 июля 1512 года

Замок Гевер в Кенте

Всякий раз, оглядываясь с высоты прожитых лет, она мысленно видела тот солнечный день в Гевере, когда впервые узнала, что в жизни существуют такие вещи, как сомнения, страх и боль. Все они были тогда такими юными: ей едва минуло восемь лет, Джордж был на год старше — значит, малышке Анне в то лето исполнилось пять. Июльское солнце нежно ласкало золотыми лучами зелень ухоженного маленького сада, окаймленные тисами лужайки и густую траву геверских газонов. Но грезы об этой красоте, о ласковом тепле меркли под гнетом воспоминаний, упрятанных в темные глубины памяти. Ведь именно в тот день она впервые узнала, что ее отсылают далеко от дома, превращают в инструмент в чужих руках, а дорогая матушка так опечалится из-за этого.
Прежде всего вспоминается, как визжит от восторга Анна, как Джордж высоким голоском выкрикивает команды, а в ответ раздается тявканье рыжих щенков спаниелей, такое громкое, что в нем едва не тонет гудение пчел над клумбами роз и турецкой гвоздики. Этот выводок всего четыре месяца назад принесла мамина любимица Глинда, но Джордж вознамерился выдрессировать их как следует и сделать так, чтобы они признавали хозяином его.
— А ну, прекратить! Немедленно прекратить! Я научу вас повиноваться, щенята неразумные! — Когда Джордж выкрикивал это, в его мальчишеском дисканте прорезались взрослые нотки и он ловко щелкал спаниелей ивовым прутиком. Щенкам было больно, они сердито тявкали, но все так же резвились и боролись друг с другом — мелькали только длинные шелковистые уши и неловкие пока лапы.
— Угомонись, Джордж! Бесполезно хлестать их и дрессировать, они еще слишком малы, — послышался чистый голосок Марии, сидевшей чуть в стороне от всей этой возни, в беседке, увитой диким виноградом. Ее начинали сердить и слишком громкий смех, и жалобное тявканье щенков. — Они же не охотничьи собаки, это комнатные собачки для дам. Для их дрессировки нужны только нежность и любовь. Оставь их в покое, не то пожалуюсь матушке или Симонетте!
Брат повернулся к ней, лицо его скривилось в презрительной ухмылке. Он упер кулаки в бока, выпрямился и сощурился от солнца, вглядываясь в затененное убежище сестры.
Брат повернулся к ней, лицо его скривилось в презрительной ухмылке. Он упер кулаки в бока, выпрямился и сощурился от солнца, вглядываясь в затененное убежище сестры.
— Ты не смеешь помыкать мною, Мария. Я — старший, я — сын, и я уже владею тремя гончими и двумя соколами. И служба при дворе короля ожидает меня куда раньше, чем тебя. Мне отец обещал!
— И теперь обещал? — насмешливо бросила Мария. В последнее время Джордж очень сердил ее: он вел себя так, будто уже стал рыцарем или оруженосцем лорда, а не остался безвестным деревенским мальчуганом, отец которого служит при дворе и почти никогда не бывает дома. — Имей в виду, мы можем так и остаться с матушкой в Гевере, а может быть, в Бликинге или Рочфорде, и вовсе не попасть ко двору, — добавила она.
Обычно такого рода колкости выбивали Джорджа из колеи и заставляли утихомириться, но на этот раз вышло по-иному. Брат быстрым шагом устремился к ней и, когда он оказался в тени беседки, Марию удивили его раскрасневшиеся щеки и сошедшиеся на переносице брови. Вслед за рассерженным братом бежала разбираемая любопытством Анна, ее черные как вороново крыло волосы выбились из-под перевитой белыми лентами шляпки.
— Светловолосая госпожа Мария, унаследовавшая красоту бабушки Говард! Не воображай, что ты выше нас с Анной, потому что темные кудри и не такие тонкие черты выдают в нас кровь Батлеров. Крови Говардов в нас ни капельки не меньше, и когда-нибудь я стану хозяином здесь, в Гевере, а тебе придется слушаться меня, не то я выдам тебя замуж за какого-нибудь бедного рыцаря, у которого и земли-то чуть-чуть!
Горячность брата удивила девочку — ведь она не раз поддразнивала склонного командовать Джорджа или молча усмехалась, когда он пытался показать свое превосходство; однако он почти никогда не отвечал ей так, как в этот раз. Мария даже немного испугалась и готова была дать надменный ответ, если бы на нее не смотрели так доверчиво огромные карие глазищи Анны.
— Ничего дурного я не хотела сказать, братец, и никогда не говорила, будто во мне больше крови Говардов, чем в тебе. Наш господин часто повторяет, что мы должны гордиться своим происхождением от ирландца Батлера и могущественного Норфолка — разве наш дедушка не был хранителем казны отца нашего короля?
Джордж небрежно кивнул, словно поставил сестру на место, и вновь обратил свое внимание на щенков. Те же, устав от своей возни, растянулись в лужицах солнечных зайчиков у клумбы с ноготками.
Анна, напротив, не спешила уходить, стояла рядом, и ее светло-желтое платьице едва не касалось густо-зеленых юбок Марии. Малышка часто не сводила глаз со старшей сестры. Ее приводили в восторг золотистые волосы, ясные голубые глаза и хорошенькое личико Марии, красоту которой отмечали все, но крошка Анна гораздо сильнее самой Марии чувствовала, насколько это важно. Так или иначе, эта красота показывала, что Мария особенная, не такая, как все, и пусть Джорджу это не нравилось, зато малышка взирала на сестру с восторгом и обожанием.
— Мария, а почему нам нельзя пойти в светлицу повидать отца? Он так редко приезжает увидеться с нами! Что он рассказывает матушке такого секретного, что Симонетта отослала нас прочь из дома? Вот если бы он вышел сюда, поиграл с нами и со щенками! Только он не выйдет, я знаю.
Анна села рядом с Марией на деревянную скамью и сложила руки на коленях. Выглядела она при этом такой робкой и застенчивой, что Мария не в первый уже раз подивилась тому, как мгновенно может меняться настроение у этой девочки, непостоянной, как ртуть. Старшая сестра не ведала ни такого лихорадочного возбуждения, ни таких приступов гнева со слезами и криками, на какие была способна Анна.
— Милая Энни, Симонетта сказала лишь, что отец хочет сообщить матери что-то важное, а нам обо всем расскажут позже. Уверена, ты сможешь потерпеть до ужина, ведь отец в любом случае не уедет раньше завтрашнего утра, вот ты его и спросишь за ужином, проказница.
Малышка, у которой сошел со щек румянец, прикусила губу, и Мария поняла, что сейчас последует новый вопрос. Неужели она никогда не устает от бесконечных стараний разобраться во всем подряд? «Ум у нее быстрый, а во французском и в латыни она скоро и меня перегонит», — подумала Мария.
— Мария, — сказала своим тоненьким голоском Анна, — а как ты думаешь, король в жизни такой же, как на портретах? Когда я спускаюсь по лестнице или поднимаюсь в светлицу, мне всегда кажется, что он искоса смотрит на меня. У него такие большие, сильные руки! И вид такой строгий, даже страшно делается!
Глаза у нее стали будто влажная черная галька на берегу ручья, и Мария погладила ее белую щечку.
— Я тоже не видела Его величество, малышка, но ты же знаешь, отец очень гордится этой копией с портрета мастера ван Клеве. Я думаю, король там очень хорошо нарисован. Я согласна с тобой, Энни: глаза и руки у него такие, что вправду страшновато, особенно ночью, когда повсюду в холле темно, только свечи чуть мерцают. — Она подумала и добавила: — Хочешь еще что-то спросить, Энни?
Мария улыбнулась младшей сестре; та яркая красота, которая злила Джорджа, заботила мать и радовала отца, сестренку восхищала и удивляла: а почему у нее самой нет таких золотистых волос, небесно-голубых глаз и такого ангельского личика, точно на витражах в бабушкиной часовне?
— Просто я надеюсь, Мария, что он вернулся не для того, чтобы увезти меня к королевскому двору: мне страшно было бы уехать от мамы, Симонетты, Джорджа и тебя. Страшно, даже если бы отец был там, потому что у отца и глаза, и руки как у короля. — Губы у нее задрожали, и это глубоко тронуло Марию, хотя сама она не испытывала таких детских страхов.
— Не нужно, Энни, не бойся. Мы еще слишком маленькие, чтобы уезжать отсюда. Первым, верно, уедет Джордж; конечно, мы с тобой можем быть с кем-нибудь помолвлены, но об этом пока и речь не заходила. Может, отец приехал сообщить, что его намного повысили, и он уже не просто дворянин королевской свиты? Я знаю, что отец хочет подняться высоко.
— Правда, Мария. И матушка говорит, что он своего добьется. А как ты думаешь, она тоже скучает по нему, как и мы?
— Ну конечно! Даже больше, я думаю. Но ей нравится здесь, а ко двору вовсе не хочется, хотя и не знаю отчего. Да и кому не понравилось бы жить в нашем Гевере, Энни? — Мария быстро обежала глазами невысокие кусты самшита и тщательно ухоженные клумбы c буйно цветущими ноготками, львиным зевом и нежными анютиными глазками.
— Отец скоро снова поскачет на королевскую службу, а нам будет тихо и спокойно здесь, с матушкой и Симонеттой. Вот увидишь! — успокоила она сестру.
Крошка одарила ее лучезарной улыбкой и сломя голову умчалась в другой конец сада, к Джорджу и щенкам. Вскоре на весь сад снова разносились мелодичный смех малышки и команды Джорджа, перемежающиеся возбужденным тявканьем щенячьего выводка.
Мария с гримаской неудовольствия поднялась со скамьи и ушла подальше от игр: ей не хотелось снова кричать на Джорджа и ссориться с ним. К тому же невинные вопросы Анны встревожили ее куда сильнее, чем жестокость брата по отношению к щенкам.

***

— Довольно, девушки! Вытрите глаза и соберитесь с духом, скоро вернется наша добрая королева. Не хотите же вы, чтобы расставание доставило ей еще больше горя, нежели она уже испытала! Ведь королева и без того умоляла позволить вам остаться — просила больше, чем дозволяют приличия, и дольше, чем допускает достоинство ее сана. — Она повернула седую голову к служанкам-француженкам. — Oui, oui, все планшетки и обручи корсетов сложите вместе. Это не важно. Возможно и то, — на одном дыхании продолжила леди Гилдфорд, неожиданно вернувшись к разговору со своими подопечными- англичанками, — что Его величество заявит свой протест на подобные утеснения своему упрямому кузену королю Людовику.
Мария, как и старшие девушки, поднялась со стула и постаралась принять спокойный вид. Она отряхнула свои бархатные юбки бледно-лилового цвета, немного припудрила пылающие щеки рисовой пудрой, которая имелась в запасе у Джейн Дорсет. Пусть она была намного моложе остальных, просто девчонка по сравнению с ними, но Мария изо всех сил старалась подражать манерам и походке придворных дам. Даже мягко облегавшее ее фигурку бледно-лиловое верхнее платье, в прорезях которого виднелось другое, нежно-желтое, было сшито в подражание причудливой французской моде, перенять которую отчаянно стремились все английские фрейлины королевы. Тесный внутренний рукав желтого атласа был украшен густой вышивкой и в нескольких местах разрезан, открывая взору кружева тонкой рубашки, которая слегка показывалась из овального выреза платья, а легкие бархатные туфельки и откинутые верхние рукава были того же цвета, что и верхнее платье. Само собой разумеется, Мария готова сделать куда больше, чем просто подражать моде, — лишь бы угодить красивой и печальной королеве.
Предшествующая отъезду суета вдруг стихла. Распахнулись белые с золотом двери, и вошла королева, шелестя огромными юбками из розового шелка, украшенными пеной кружев — работой знаменитых мастериц Шантильи. Пятифутовой длины шлейф согревал королеву и добавлял платью изысканности, тонкую талию перехватывал поясок, украшенный мехом горностая и самоцветами. Шапочка с острыми углами также была отделана горностаем, а розовые туфли с закругленными носками усажены аметистами и изумрудами.
«Какой спокойной она всегда выглядит, какой ослепительно красивой», — подумала оробевшая вдруг Мария. Ах, если бы когда-нибудь она и сама стала похожей на королеву, столь же обожаемой своими дамами и своими близкими! Как сиял августейший брат Марии Тюдор король Генрих VIII Английский, крепко обнимая ее на прощание, целуя в щеку и произнося ласковые слова напутствия:
— Бог да хранит тебя, любимая сестра моя Мария!
А она схватила его огромную руку, унизанную перстнями, прижала к своей щеке и прошептала так тихо, что слов не расслышал никто, кроме нее самой, ее царственного брата и тоненькой золотоволосой фрейлины, которая держала подбитый мехом плащ своей госпожи.
— Не забывайте своего обещания, господин мой, даже если пройдут многие годы, — просила Мария Тюдор своего брата Генриха.
Король ответил резко, сразу же отведя глаза в сторону и даже не замечая (как показалось юной Буллен) обращенного к нему печального лица сестры.
— Разумеется, я не забуду об этом, леди, — сказал он и отвернулся от нее.
Этими воспоминаниями Мария раньше очень гордилась: она воочию видела достославного Генриха, короля Англии, а ее отец переминался с ноги на ногу чуть поодаль, за ее спиной. Последние события заставили померкнуть память о былом. И все же их королева, румяная, с иссиня-черными кудрями, мужалась, несмотря ни на что.
— Увы, милые, супругу моему королю угодно, чтобы я была французской королевой, меня не должны окружать те, кто ослабляет влияние французских обычаев. Сейчас, — она положила изящные длинные пальцы на дрожащую руку леди Гилдфорд, — мы должны подчиниться. Возможно, король смягчится, когда увидит воочию, насколько предана Франции его королева, хотя в ее жилах и течет гордая кровь английских Тюдоров.
— Когда ваш дорогой брат и наш повелитель король узнает об этой жестокости, он, несомненно, выскажет Его величеству все напрямик, — с горячностью воскликнула никогда не терявшаяся Роза Дакр. — Я сама расскажу ему все как есть, едва мы вернемся в Англию, госпожа!
— Нам нужно сохранять спокойствие, Роза, а мой брат, конечно же, узнает об этой… об этом недоразумении прежде, чем ты ему расскажешь. Я молю Бога о том, чтобы он не забыл свое обещание всегда заботиться о своей преданной сестре. — Королева слабо улыбнулась, но Марии эта улыбка показалась ослепительной.
Королева заметила серьезное личико Марии, их глаза встретились.
— Его величество все же сделал одну маленькую уступку, мистрис Буллейн, — он сказал, что не собирался отсылать тебя, ибо ты еще совсем юна, да и прислана ко двору отчасти для того, чтобы получить французское воспитание. Его величество сказал, что он вовсе не собирался высылать «la petite blonde Boullaine».
Она протянула девочке руку, Мария просияла и под изумленными взорами остальных фрейлин подошла к королеве.
— Моя госпожа, я так счастлива, что мне разрешено остаться! — Она присела в реверансе, потом выпрямилась. — Жаль, что не могут остаться те, кто вам дороже, однако я приложу все силы к тому, чтобы вы не чувствовали себя одинокой.
Учтивый ответ понравился королеве и немного успокоил остальных, столпившихся вокруг своей госпожи, чтобы попрощаться с нею. На людях никаких душераздирающих прощальных сцен не будет, дабы не давать пищи придворным сплетням и злорадным смешкам, которые у французской знати вполне уживаются с изысканными и церемонными манерами. Пожитки Марии Буллен спешно распаковали, последовали долгие прощальные взгляды, реверансы, пожатия рук — и вот Мария впервые в жизни осталась с глазу на глаз с обожаемой Марией Тюдор, одинокой новой королевой Франции.