Закрыть
Восстановите членство в Клубе!
Мы очень рады, что Вы решили вернуться в нашу клубную семью!
Чтобы восстановить свое членство в Клубе – воспользуйтесь формой авторизации: введите номер своей клубной карты и фамилию.
Важно! С восстановлением членства в Клубе Вы востанавливаете и все свои клубные привилегии.
Авторизация членов Клуба:
№ карты:
Фамилия:
Узнать номер своей клубной карты Вы
можете, позвонив в информационную службу
Клуба или получив помощь он-лайн..
Информационная служба :
(067) 332-93-93
(050) 113-93-93
(093) 170-03-93
(057) 783-88-88
Если Вы еще не были зарегистрированы в Книжном Клубе, но хотите присоединиться к клубной семье – перейдите по
этой ссылке!
Вступай в Клуб! Покупай книги выгодно. Используй БОНУСЫ »
РУС | УКР

Лаура Эллиот - «Теперь я твоя мама»

Глава первая

Июнь 1993 года

Сюзанна

Я похоронила доченьку в самую короткую ночь в году. Со всех сторон нас окружали старые стены. Я положила ее на вечный покой в зарослях сирени и бузины. Я почти стала матерью, но этой мечте не суждено было сбыться. Она пришла на свет спустя всего лишь шестнадцать недель после зачатия. Родилась в самый длинный день в году, с перепонками между пальцев на ножках и ручках, нежными, словно шелк, венами и вытянутым, как у мартышки, личиком.
Боль застала меня врасплох. Когда она возникла, я стояла у ворот на Доулинг и кормила Огастаса кусочками сахара.
Вдалеке послышались выстрелы. Митч Моран снова стрелял по тарелочкам. С улицы доносился шум машин, которые мчались по узкой дороге, гудками приветствуя окончание еще одного рабочего дня. Наступили сумерки, облака неслись по небу, словно потоки лавы, грачи громко каркали и кружили у меня над головой. Тогда я почувствовала это — знакомые спазмы в животе и покалывание в позвоночнике.
Я вышла за ворота, и сахар скрипел у меня под ногами, как ледяные сосульки. Сначала боль была слабая и быстро прошла.
Казалось, она хотела заставить меня поверить, что я все выдумала. Я осторожно направилась назад к дому, надеясь, что еще есть время спасти ее. Но вечер пылал, все вокруг было охвачено огнем. Грачи разлетались и падали на землю, словно обуглившиеся кусочки бумаги. Даже вид цветов на изгороди причинял страдания. Алый дубровник и кроваво-красные маки покачнулись, когда я нагнулась над ними, обхватив руками живот и ожидая, пока боль утихнет и я снова смогу идти.
В доме я опустилась на колени и схватилась за край ванны. Спазмы накатывали, словно прибой, все сильнее и сильнее. Каждый из них говорил, что еще одной мечте пришел конец. Я подумала было позвонить Дэвиду, но прежде, чем я успею что-то сказать, он все поймет по моему прерывистому дыханию. Он был слишком далеко, чтобы облегчить мои страдания, а я не могла выдержать его разочарование, еще нет. Я хотела позвонить своему гинекологу, суровому мужчине, который был прекрасно знаком с женской анатомией, но не мог ответить на самый главный мой вопрос: почему? Он качал головой и вместо ответа извинялся и пытался меня успокоить. Потом я решила позвонить свекрови. Мириам практичная и добрая женщина. Она сразу же примчится и без лишних разговоров отвезет меня в больницу, потому что все уже давно сказано.
Но я не сдвинулась с места. Я знала, что то, что должно было скоро случиться, произойдет быстро. Никакого ожидания, ложной надежды, времени на что-то, кроме мгновенного разделения между жизнью и потерей.
И снова тело предало меня. И снова оно бросило вызов моей воле и разрушило то, что мы с Дэвидом упорно создавали.
Мириам всегда утверждала, что тело и разум, дух и плоть — это единое, неразделимое целое. Все неверно, неверно. Тело каждый раз одерживает верх, а я остаюсь у разбитого корыта.
Маленькой даже не пришлось бороться. Она выскользнула без лишних усилий. Помню, как я выла. Я чувствовала, что нужно оплакать эту утрату. Хорошо, что я была одна, а не в больнице, где пришлось бы учитывать чувства окружающих.
Когда я не могла больше плакать, а такой момент наступает всегда, я совершила обряд разъединения. Теперь мне это уже не в новинку. Обычно этим занимаются опытные акушерки с добрыми лицами, которые видят не ее, а других матерей, у которых есть повод радоваться жизни.
Я завернула доченьку в мягкое белое полотенце и принялась качать ее на руках. Я оперлась спиной о стену. На улице стемнело. Сначала мне было жарко, потом стало холодно, мысли начали путаться. Зачем бороться? В конце концов кто-нибудь нас найдет.
Я не обратила внимания на звонок телефона. Но он не унимался. Звонок заставил меня вздрогнуть, но я не двинулась с места. Когда он замолк, тишина буквально навалилась на меня. Я услышала другие звуки: поскрипывание старого дерева, шипение и журчание в трубах, протяжные вздохи ветхого дома, который повидал на своем веку много поколений.
Ставень в ванной комнате ударился об оконную раму. Надо было пойти посмотреть, что там. Мне хотелось встать и закрыть окно, не пускать в дом запах ночных цветов, которые я посадила весной. Он парил в спертом воздухе, распространяясь волнами по всему дому, — сладкий до приторности и словно претендующий на мое внимание.
Снова зазвонил телефон. Мне стало страшно. Если это Мириам, то она может приехать, чтобы посмотреть, почему я не беру трубку. Накануне мы распрощались в студии, где она оставалась допоздна. Должно быть, она все еще работала, как обычно бывало, когда приближалась выставка. Если это звонил с буровой Дэвид, то он позвонит матери и результат будет тем же. Она тут же примчится, чтобы убедиться, что все в порядке. Задняя дверь не заперта. Она войдет незамеченной, а потом будет уже слишком поздно.
Я с трудом поднялась на ноги и положила ребенка, неподвижный и безмолвный сверток, на пол. Я открыла дверь в гостиную и задела бедром буфет. Желтые розы задрожали в вазе.
Некоторые лепестки уже успели осыпаться, другие теперь последовали за ними на полированную поверхность деревянного буфета, словно мое тяжелое дыхание разрушило их хрупкую связь со стеблем. Сколько я была в отключке? Несколько минут? Часов? Где-то в глубинах сознания я все еще нагибалась над кроваво-красными маками, а над головой кружили грачи.
Мои подозрения оправдались. Мириам пыталась скрыть волнение — оно сквозило в ее голосе, — но ей это удавалось с трудом. Она спросила, как у меня дела. Я ответила, что у меня все хорошо… хорошо. Голос был ровным. Это удивило меня. Ровным и спокойным, в то время как я готова была выть волком.
Она сказала, что звонит уже второй раз, и сделала паузу, ожидая объяснений.
Я ответила, что ходила погулять в такой чудесный, теплый вечер. Она предупредила меня, что на дорожке может быть небезопасно, что я могу споткнуться о ветку или поскользнуться на гниющих листьях. Она, как и Дэвид, знает каждый сантиметр этой дорожки. Другое дело я — городская женщина.
Она сказала, что заедет ко мне по дороге домой. Она хотела показать новые эскизы.
Я чуть не выпалила всю правду. Но потом вспомнила прошлый раз и предыдущие разы, когда она говорила кучу банальностей, которые, когда она их повторяла, звучали все менее и менее забавно. Завтра, когда мне станет лучше, когда я смогу совладать с горем, я расскажу им последние новости.
Я сказала, что иду спать, а на эскизы посмотрю завтра. Тогда и поговорим.
Я подошла к входной двери. Лампочка над головой хорошо меня освещала, но дальше, за крыльцом, начиналась непроницаемая тьма, окутывавшая Буррен 1. Я стояла там, и мне казалось, что ночь что-то нашептывает мне на ухо, что ветер чувствует мою боль. В шорохе листьев у стены я расслышала шепот, который вдруг стал громче воя, доносившегося из темноты. Собака Филлис Лайонс лаяла на луну, но потом замолчала, причем так же внезапно, как и начала. А шепот не умолкал. Я чувствовала, что начинаю подпевать тихой песне ночи, начинаю произносить вслух: «Больше никогда… больше никогда… больше никогда…»
Что означает слово «предумышленный»? Это продуманный план или некая мысль, которая появляется в самый последний момент? Я завернула ребенка в белое одеяло и запечатала в пластиковый саван. Потом отнесла его в старый дом, который стоял неподалеку. Это были частично освещенные фонарем руины, увитые плющом и шиповником, окруженные зарослями крапивы. Когда-то среди этих обсыпающихся стен играли дети, а потом спали под соломенной крышей, надежно защищающей их от непогоды. Это было очень давно — и дети, и соломенная крыша. Спотыкаясь, я прошла по каменным плитам, покрытым травой и чертополохом, который пробивался сквозь трещины в полу. Я положила ее на заросли вьюнка и вырыла могилу возле стены. Сад был запущенный. Низкая каменная стена обозначала его границы. Летом здесь буйно разрасталась сирень и давно забытая слива роняла на землю спелые плоды.
Я хотела дать ей имя. Каждому человеку нужно имя, чтобы оставить свой след на земле, вне зависимости от того, как долго он на ней продержится.
— Джой, — прошептала я.
Она могла бы принести нам столько радости! Мое тело болело, кровоточило, страдало из-за того, что оно потеряло, но, когда я ушла оттуда, мой разум был исполнен холодной, решительной силы, в которой не осталось места для горя или сомнений.
В коридоре я задержалась перед зеркалом. Полнота, которую я набрала во время беременности, казалось, сошла с моих щек. Глаза были стального голубоватого оттенка. Это были глаза незнакомки, глядевшие на меня из-под припухших век то ли вопросительно, то ли с отвращением. Мои светлые волосы, покрытые пoтом и грязью, казались темными. Меня было невозможно отличить от женщины, которая раньше прошла по этой дорожке, но я без усилий сбросила старую оболочку и вступила в новую.
Я спала, просыпалась и снова засыпала. Я не помню снов. Звезды начали меркнуть на востоке. Я пошла в душ, чтобы смыть с себя грязь. Сожгла одежду, полотенца и коврик в ванной. Помыла пол и стены. Выбросила желтые розы. Какая-то птица за окном кухни начала пронзительно чирикать, другие подхватили ее песню. Так прошло утро.
Я позвонила Мириам и сказала, что несколько дней поработаю дома. В офисе я не могу сосредоточиться, а мне надо подготовить таблицы и сделать несколько звонков.
Потом с буровой позвонил Дэвид. Я сказала ему, что наш ребенок зашевелился. Словно бабочка, чьи крылышки трепетали под моим сердцем.
Слова превратились в пепел у меня во рту, но я их произнесла. В ответ я услышала вздох, словно он положил ладони на мой живот и почувствовал движение ребенка.
Повсюду, в трещинах и расщелинах этих стен, в уголках и закоулках старого дома, после всего, что произошло с тех пор, как я переехала сюда, голоса шептали: «Больше никогда…
больше никогда… больше никогда…»

Глава вторая

Сентябрь 1993 года

Карла Келли повсюду. Она лицо линии модной одежды для будущих мам «Ожидание». Я вижу ее на рекламных щитах и навесах на автобусных остановках, в глянцевых журналах.
Белые зубы, пухлые розовые губы, длинные светлые волосы и это выражение карих глаз, полное янтарного удовлетворения. Просто настоящая матушка-земля с присущей ей манерой поведения и очарованием.
Сейчас, если разговор заходит о беременности, первым делом берут интервью именно у нее. Она ведет колонку в газете «Уикли Флэр», которая называется «Дневник моей беременности»: как оставаться сексуальной и не потерять чувство вкуса на протяжении этих длинных девяти месяцев. Постоянно делает рекламу «Ожидания». Следует заметить, что она подходит к работе профессионально.
Когда сегодня днем я позвонила в бутик «Клуб аиста», Ди Амброуз рассказал мне, что «Ожидание» — это самая популярная коллекция из всех, что она когда-либо носила. Лоррейн Гарднер превосходный модельер и вложила много труда в эту коллекцию. На меня это произвело такое впечатление, что я купила пару тонких шерстяных брюк и шелковую майку.
— Прекрасно подходит для последнего семестра, — заметил Ди, завернул покупки в папиросную бумагу и положил их в пакет. На боку пакета красовалась надпись «Ожидание», выполненная золотыми буквами на черном фоне. Изящный пакет для изящной коллекции. На выходе из бутика я чуть не врезалась в фигуру Карлы Келли, сделанную в натуральную величину. Ди рассмеялся, заметив, как я, открыв рот, чтобы извиниться, поняла, что это всего лишь часть рекламного оформления.
Только солидные компании могут сейчас позволить себе ее услуги. Ее карьера быстро пошла в гору после той рекламы нижнего белья. Так она получила скандальную известность, а что еще надо, чтобы показывать с рекламных щитов аппетитные формы и красные кружева? Водители жалуются, что в часы пик ее рекламные щиты, хотя и приятные на вид, могут вызвать аварию на дороге. У Лоррейн Гарднер не было бы ни единого шанса преуспеть в этой кампании, если бы Карла Келли не была ее родственницей.
Я несла пакет, словно знамя. Мы договорились со свекровью встретиться в кафе «Мускатный орех». Я пересекла Маркет-сквер под дождем, аккуратно ступая по влажным булыжникам мостовой. Неудачный день для торговли на рынке — ветер сносит навесы, а покупатели пробегают мимо прилавков в поисках ближайшего укрытия.
В кафе было людно. Запах влажной шерстяной пряжи напомнил мне о набитых битком автобусах, в которых я ездила в школу. Женщины останавливались возле моего столика, чтобы сказать, что я выгляжу просто шикарно. Даже кассирша, болезненная, сутулая женщина, улыбнулась, как будто мы знакомы всю жизнь, и заметила, что моя фигура стала намного лучше с тех пор, как она видела меня в последний раз.
Я не помню, чтобы мы когда-нибудь встречались, но она знает, что Дэвид вернулся на буровую и что я планирую сезонные скидки в магазине Мириам. Я выросла в большом городе, но здесь, где живет не так уж много людей, кажется, что все всё друг о друге знают. Мириам появилась в «Мускатном орехе» спустя несколько минут и извинилась за опоздание. Сказала, что ее задержали знакомые, на которых она натыкалась на каждом углу. Она обняла меня. Я этого не ожидала. Я не успела отстраниться, как она уже прижала меня к груди. У моей свекрови есть привычка обнимать и похлопывать меня, когда я меньше всего этого ожидаю. Я так и не смогла привыкнуть к ее экспансивности. Думаю, вся загвоздка в моем воспитании. Мои родители не любили таких телячьих нежностей. Я ей рассказывала о своем детстве.
Тишина и разъединение двух людей, живущих по разные стороны стеклянной стены безразличия, зацикленных на собственных проблемах настолько, что на меня не обращали ни малейшего внимания.
— Это многое объясняет, — сказала Мириам.
И пожалела меня.
Я не против терпеть ее жалость, но не прикосновения.
— Не испытывай судьбу, — предостерегла я ее, когда она спросила, шевелился ли малыш. Она уже больше не просит разрешения положить руки мне на живот, но сегодня в «Мускатном орехе» обняла меня так крепко, что я думала, у меня сердце остановится.
Вошла Филлис Лайонс и направилась прямиком к нашему столику. Как школьная подруга Мириам и моя соседка она никогда не дожидается приглашения присоединиться к нашему разговору. Она подхватила мой пакет и поставила его на стол.
— Давай-ка, девочка, — начала она, — покажи нам.
Я вынула свои покупки. Мириам сказала, что у майки прекрасный цвет.
— Сапфировый. Прекрасно подходит к твоим глазам, — сказала она и провела рукой по шелковистой материи. — Такая модная, — добавила она, — но выглядит очень удобной.
Филлис посмотрела на ценник.
— Матерь Божья! — воскликнула она. — У тебя денег куры не клюют, что ли? Какой смысл модничать, если выглядишь, как корова? На твоем месте я бы покупала что-нибудь с более широкой талией.
Откуда ей знать? Она обычная старая дева и уже давно такими вещами не интересуется.
Мириам сконфуженно посмотрела на меня и засунула вещи назад в пакет. Филлис ее тоже раздражает, но, когда я переехала в Маолтран, она предупредила меня, что у соседей хорошая память. Лучше с ними ладить.
— Мне ее жаль, — сказала Мириам, когда Филлис наконец ушла в аптеку за лекарством для матери. — Присматривать за больным человеком — это вам не шутки. А ее мать болеет столько, сколько я себя помню.
Она поинтересовалась, когда я собираюсь встретиться с профессором Ленгли. Я ответила, что на следующей неделе.
— Если ты не против, я днем сбегу с работы.
— Конечно, без проблем, — с готовностью согласилась она.
Ее волнение мне приятно. Чем больше она пытается его скрыть, тем яснее я вижу, насколько она обеспокоена тем, что мне приходится так много ездить на машине. Но я ведь ее менеджер по маркетингу. В мои обязанности входят встречи с клиентами. Она все пытается уговорить меня уйти в декретный отпуск. Но чем, черт побери, мне заниматься все это время? Сидеть одной в пустом доме? Я здорова и полна сил и собираюсь работать, пока могу.
— Дэвид предупредил меня, чтобы я приглядывала за тобой и не позволяла чересчур много работать, — сказала она. — Меня тревожит, — добавила она, — что он сидит на этой буровой. А если что-то случится…
Она замолкает.
Ей неприятно напоминать мне, что у меня бывают проблемы, когда дело доходит до того, чтобы рожать ей внуков.
Я стараюсь не давать ей поводов для беспокойства. Я пью воду, пока мой живот не разбухает и не становится похож на барабан. От переедания меня тошнит, но веса я не теряю. Надеюсь, что профессор Ленгли забыл о моем существовании.
Его секретарша восприняла мое решение сменить гинеколога с холодной вежливостью и выслала мне счет за последний прием и отсканированные документы.

В начале месяца Дэвид приехал домой в отпуск. От свирепых штормов на Северном море его кожа загорела и обветрилась.
Он переделал пустующую спальню в детскую комнату, выкрасил стены в светло-зеленый цвет и повесил одну из фигурок в виде морского конька, которую дала Мириам. Мы поехали в Дублин, где остановились на выходные у моего отца и Тессы. Мы купили коляску, кроватку, стульчик, столик и приспособление для смены подгузников.
Каждый раз, когда мы с Дэвидом принимали очередное решение, шепот нарастал. Каждый раз, когда я колебалась, я слышала: «Помни нас… помни нас… назад дороги нет».
Когда я хотела выбежать из тени этого дома и покончить со сном, голоса шептали: «Оставайся… оставайся». «Молчи…» слышала я, когда мне так хотелось сказать правду, что в глазах темнело. «Будь смелой…» — когда Дэвид прижал ухо к моему животу и сказал, что ничего не чувствует. Я ответила, что непросто что-то там расслышать.
Он почувствовал, как я вздрогнула от страха, а мое чрево сжалось от ужасного решения. Наш ребенок растет, создаваемый шепотом.
Однажды я встретила человека, который знал язык лошадей.
Это был невысокий плотный мужчина в широкополой шляпе с пером, лихо воткнутым в тулью. Я была заинтригована этой его способностью, но мужчина сказал, что он всего лишь понимает лошадей. Он пришел к нам вскоре после того, как мы купили Огастаса. У коня оказалось слишком много дурных привычек, чтобы мы с Дэвидом могли вдвоем с ними справиться, и тогда он позвал этого человека. Я наблюдала, как он остановился возле Огастаса, прижался к нему щекой, не угрожая, а лишь усиливая слова, с которыми обратился к разуму лошади, пытаясь наладить контакт с яростью, не дававшей приручить ее. Когда он закончил, Огастас оставался таким же веселым, но теперь с ним можно было найти общий язык. Теперь его на лугу не встретишь, мы его продали одному коневоду.
Я сказала Дэвиду, что однажды, когда я на нем ехала, он перестал слушаться и чуть не выбросил меня из седла. Каждый раз, когда я потом проходила мимо ворот и видела его, мне становилось не по себе. Мне хотелось это забыть.
«Это случится, — обещал мне шепот. — Верь нам… верь в нас… мы шепчем о том, что должно случиться».
Дэвиду не хотелось, чтобы я спала одна, но когда я сказала, что у меня в некоторых местах появилась сыпь, он понял.
Ничто не должно было угрожать новой жизни, которую мы создавали. Я сказала, что люблю его, объяснила, как гормоны бесятся во время беременности и что заниматься в это время любовью нежелательно. Я пообещала, что после родов все изменится.
Когда я пришла домой вечером накануне его отъезда, он сказал, что нам надо поговорить, взял меня за руки и усадил на стул.
— Успокойся, — сказал он, — и выслушай меня. Из-за всей этой суеты и работы допоздна, если не считать поездки в Дублин, я, с тех пор как вернулся домой, почти не вижу тебя.
Он поцеловал меня, ожидая, что я отвечу на ласку. Я застыла на месте. Мое тело запротестовало, обвиняя его в эгоизме и желании потакать собственным прихотям. Он не видел испуга за моей маской холодности? Как такое возможно?
— Почему ты отталкиваешь меня? — спросил он. — Неужели ты думаешь, что я животное, которое не может просто лежать рядом, не испытывая желания вторгнуться в твое тело?
Я почти решилась рассказать ему правду. Я почувствовала, как задрожали ноги. Мне захотелось встать на колени и сознаться во всем. Но шепот уже не старался мягко убедить меня.
Теперь он приказывал. Я выпрямилась и взглянула на мужчину, чьих детей я носила так недолго, всех пятерых, и который теперь пытался заставить меня продолжить это.
«Больше никогда… больше никогда… больше никогда…»
Он отпрянул от меня, пожелал спокойной ночи и сухо поцеловал в лоб. Я понимаю его желание разделить мои переживания, но это путешествие мне суждено совершить в одиночку.