Закрыть
Восстановите членство в Клубе!
Мы очень рады, что Вы решили вернуться в нашу клубную семью!
Чтобы восстановить свое членство в Клубе – воспользуйтесь формой авторизации: введите номер своей клубной карты и фамилию.
Важно! С восстановлением членства в Клубе Вы востанавливаете и все свои клубные привилегии.
Авторизация членов Клуба:
№ карты:
Фамилия:
Узнать номер своей клубной карты Вы
можете, позвонив в информационную службу
Клуба или получив помощь он-лайн..
Информационная служба :
(067) 332-93-93
(050) 113-93-93
(093) 170-03-93
(057) 783-88-88
Если Вы еще не были зарегистрированы в Книжном Клубе, но хотите присоединиться к клубной семье – перейдите по
этой ссылке!
Вступай в Клуб! Покупай книги выгодно. Используй БОНУСЫ »
РУС | УКР

Рихард Дюбель - «Кодекс Люцифера»

1572: Семена бури

Когда веет ветер, он задувает свечи и разжигает пожар.
Арабская пословица

1

Андрей наблюдал за бурей, несущейся в гнетущей темноте, - огромная тень цвета индиго, окутавшая небо, мчалась над неровной ссохшейся коричневой землей. Ветер дул ледяными порывами, донося свежий запах снега, пока буря наконец не зависла над обширной долиной, на краю которой находились разрушенный монастырь и жалкие лачуги, как будто хижины и церквушка скатились по склону и остались лежать там, где упали, неинтересные больше никому, кроме мертвых, покоившихся там в течение столетий.
Андрей пролез под развалинами ворот у стены и стал вглядываться в группу замерзших женщин и детей, жавшихся друг к другу, чьи неясные контуры маячили в мерцании густого мелкого града, уже сейчас, в начале ноября, предвещавшего скорую зиму. Семилетний Андрей не знал, где они находятся, и, даже если бы его отец или мать сообщили ему это, название места ему все равно бы ничего не сказало. За долгие годы отец вместе со своей маленькой семьей исходил страну вдоль и поперек, и в сознании Андрея все без исключения названия городов и поселков так же, как и географические понятия, безнадежно перепутались. Правда, он знал, который сейчас год, но лишь потому, что каждый второй встречный, с кем отец считал нужным заговорить, пытался вычислить предзнаменование этого года, поскольку новость о событиях Варфоломеевской ночи во Франции уже проникла и сюда, в этот отдаленный уголок государства.
- Католики и протестанты одинаково истребляют друг друга, - вполголоса заявил его отец, чтобы слышать его могли лишь Андрей с матерью. При этом он, однако, вызывающе ухмыльнулся в сторону людей, сидевших на постоялом дворе и с ужасом слушавших рассказ одного странника о массовом убийстве французских протестантов. - Пришло время. По крайней мере они дадут нам спокойно заниматься нашей наукой, суеверные ублюдки.
- А что, ахимилия - какая-то наука? - спросил Андрей.
- Не просто какая-то там наука, сын мой, - ответил отец. - Алхимия - единственная настоящая наука на свете!
«Единственная настоящая наука» в результате привела их сюда, к развалинам монастыря, в котором не осталось ни одной целой стены и где сейчас большинство зданий представляло собой лишь груду камней, из которых, подобно костям из трупа, торчали гниющие балки, а церковь грозила обвалиться в любой момент. Между пустыми стропилами над нефом церкви небо посылало вниз градины, так что треск доносился до убежища Андрея. Неуклюжая фигура его матери полностью слилась с фигурами других женщин, стоявших возле единственного уцелевшего здания. Если до этого ее коренастое тело легко было отличить от худых и высоких незнакомок, с которыми она смешалась по приказу отца, то теперь Андрей уже не мог понять, кто из них его мать. Он видел, как она передвигалась от одной женщины к другой, общаясь при помощи жестов (так как те говорили на другом языке), поглаживая по голове детишек, и как она наконец остановилась возле одной из них - молодой, с выпирающим круглым животом. Плечи девушки были опущены, и она выглядела такой изнуренной, что, казалось, едва держалась на ногах. В этот момент пошел ливень и тьма еще больше сгустилась.
Андрей беспокойно пошевелился: его неожиданно охватил страх. Внезапно его переполнило ощущение надвигающейся катастрофы. Возможно, в этот момент он заподозрил: какое-то несчастье прокатится по маленькой семье Лангенфелей и раздавит ее.
Сквозь треск мелкого града Андрей неожиданно расслышал глухой рык, раздавшийся из глубины уцелевшего здания. Это был рев готовящегося напасть быка, фырканье рыси, вой волка. Однако Андрей мгновенно понял, что звук этот издавал человек, несмотря на то что в нем не было ничего человеческого. У прятавшегося в убежище у монастырской стены мальчика неожиданно сдавило горло. Он хотел криком предупредить свою маму, но не мог произнести ни звука; хотел вскочить и броситься в здание, чтобы проверить, все ли в порядке с его отцом, но ноги не слушались его.
Нечеловеческое рычание не прекратилось, даже когда в группе женщин раздался пронзительный крик. Андрей не очень четко видел, что разыгрывается перед его глазами. Будь он немного постарше, обладай опытом, который должен был приобрести каждый человек в подобные времена, он увидел бы истинную картину происходящего. Но и без этого реальность не становилась менее ужасной.
Темные, как тени, фигуры разбежались в разные стороны. Между ними находилась еще одна тень, побольше. Она покачала чем-то, размахнулась и ударила одну из тонких убегающих фигур — та выгнулась и упала на землю. Молнии, треск града и темнота вокруг искажали восприятие происходящего. Возможно, Андрею просто показалось, что упавшая подняла руки вверх и взмолилась о пощаде.
Вероятно, ему привиделось, что большая тень нанесла еще один удар и молящие руки безжизненно упали; и, наверное, тот звук, который доносился до Андрея из какофонии рычания, пронзительных криков и потрескивания, высокий звенящий звук, проникавший в плоть до самых костей, а потом выходящий из тела и падающий на землю, тоже был лишь плодом его воображения.
Женщины падали одна за другой, как подкошенные: они гибли прямо на бегу, или стоя на коленях и моля о пощаде, или пытаясь уползти прочь. Где находилась мать Андрея, когда началась паника, понять было невозможно. Андрей не осознавал, что после первого же убийства он плотно зажал ладонями уши и начал, как безумный, пронзительно звать ее.
Огромная тень метнулась между своими жертвами, как гигантский темный волк, расплылась перед глазами Андрея и превратилась в фигуру в балахоне с капюшоном, с косой в руках, безжалостно косившую очутившихся у ее ног людей подобно колосьям. Вот она снова перетекла в мрачную тень, схватила одну из жертв за волосы, повалила ее и подняла свое оружие…
Кто-то вскочил на спину тени и стал колотить ее. Тень протянула руку, сбросила напавшего на землю, схватила его за ноги и снова принялась наносить безжалостные удары. Раздавался звук ударов, хруст костей, влажный треск мягких тканей, рев и крики боли. Несмотря на то что Андрей закрыл уши руками, он почему-то слышал все.
Последовал широкий взмах руки, оружие пошло вверх - Андрею показалось, что сквозь мерцание града он увидел след, похожий на сверкающую красную дугу, - и рванулось к первой жертве, которая за все это время так и не выпустила страшную тень.
Андрей только сейчас заметил, что выполз из своего убежища и стоит на открытом месте перед стеной, а острые градины подобно тысячам иголок колют его в лицо. Он вопил, и рыдал, и с такой силой сжимал кулаки, что из-под ногтей текла кровь. Смертоносная тень впереди крутнулась волчком. Кроме малыша, никто не стоял в полный рост на поле битвы. Тень вытащила оружие из тела последней жертвы и, не колеблясь, помчалась прямо на Андрея. Когда она вновь издала звериный рев, мальчик не расслышал его из-за собственного пронзительного крика. Он стоял на месте, как будто потратил все силы без остатка на то, чтобы выбраться из своего убежища.
Тень мчалась сквозь дождь и с каждым шагом сжималась и превращалась из бесформенного чудовища в человека в развевающейся сутане, а из человека в монаха… Предполагаемая коса стала топором, огромная фигура - просто высокой, на которой болталась промокшая от крови и покрывшаяся кристалликами льда ряса. Костлявая преобразилась в молодого инока, который вполне мог быть сыном одной из погибших женщин, только что им расчлененных. Взгляд Андрея упал на лицо приближавшегося убийцы, и обреченный мальчик понял, что тело принадлежало недавно встреченному им молодому бенедиктинцу, однако душа, ранее обитавшая в нем, исчезла. То, что сидело в теле и двигало им, было демоном, и звали демона Безумием.
Монах уже почти настиг его - заляпанная кровью фигура, изо рта которой вылетала пена, а из глаз бежали слезы. Топор был высоко занесен. Андрей знал: еще секунда - и он умрет. Его мочевой пузырь непроизвольно опорожнился. Мальчик закрыл глаза и покорился своей участи.

2

- Все сделаем, как обычно, - заявил отец Андрея, когда они накануне вечером остановились на постоялом дворе. - Я пойду вперед и поговорю с монахами. Уверен, что смогу уговорить их провести меня в библиотеку. Когда я найду кодекс, то тут же его схвачу; если же я обнаружу у них что-нибудь другое, что сможет принести денег, я и это прихвачу с собой. Потом выбегу и столкнусь с твоей матерью. Она прикинется, будто что-то прячет. И в это время… что произойдет в это время, сын мой?
- Вы пробежите мимо моего укрытия и бросите мне свою добычу, - монотонно отозвался Андрей. - Потом направитесь к воротам и там нарочно упадете, будто споткнулись. Эти люди станут обыскивать вас с матушкой, но ничего не найдут, а я пока оттащу добычу на нашу квартиру.
- У тебя врожденный талант, - просиял отец.
- Ты впутываешь собственного ребенка в воровство, - неодобрительно заметила мать Андрея. - Воровство - грех и не имеет ничего общего с наукой.
- То, что исследователи вроде нашего брата вынуждены прибегать к воровству, чтобы получить необходимые знания, - вот в чем грех! - возразил отец. - Если человек платит неправдой за неправду, то прегрешение уничтожается. Это научный факт!
- Уничтожаются противоположности, - отметила мать. - Вода тушит огонь. Полная миска наполняет пустой желудок. Правда побеждает неправду.
- Ты ничего не понимаешь в тайнах науки, - заявил ее муж и начал вычислять, благоприятно ли выстроились звезды для осуществления его замысла. Андрей, наблюдавший за его действиями, слышал, как он при этом тихо приговаривал: - Если бы кодекс был здесь… это было бы… если бы я его завтра нашел… все знание мира, вся мудрость дьявола…
- Батюшка?
- …тайны, которые Моисей принес с горы Синай и не раскрыл…
- Батюшка!
- Гм?
- Что такое кодекс?
Отец Андрея вовсе не был дурным человеком. Будь он таким, то уже давным-давно бросил бы своих жену и сына на произвол судьбы и шел бы к своей мечте в одиночестве. Он мог бы стать вором, если бы люди не давали ему по доброй воле все, в чем он нуждался; мог бы быть мошенником, если бы люди оказались достаточно доверчивы, чтобы позволять ему обманывать их. Но чем бы он ни занимался, вела его высокая цель - наука.
Он поднял глаза, оглядел сына и, как всегда, не смог скрыть, что гордится им.
- Кодекс… это много страниц, которые человек сплел вместе, чтобы их можно было переворачивать и читать одну за другой. Это то, что можно взять с собой и не везти при этом целый сундук свитков.
- Почему этот кодекс так важен для нас?
Старый Лангенфель неожиданно насмешливо улыбнулся и потрепал сына по голове. Потом откинулся назад и задержал дыхание.
- Это история одного монаха, который потерял веру и взял на себя ужасный грех.
Андрей уставился на него во все глаза.
- Это произошло четыреста лет тому назад. Четыре сотни лет - это очень много, сын мой, и от тех, кто тогда жил, осталась одна лишь пыль - пыль, история и Книга. Самая могущественная книга в целом свете. - Старый Лангенфель наклонился вперед, чтобы жена не смогла его услышать. - Что дает человеку самое большое могущество?
Андрей знал, что на это ответила бы его мать, если бы слышала их разговор, - вера. Но он также понимал, что хочет услышать от него отец, и потому прошептал:
- Знание.
Отец кивнул.
- Монах был готов понести наказание, такое же ужасное, как и его грех.
- Что же он сделал? - прошептал Андрей, широко раскрыв глаза.
- Община, в которой служил этот монах, жила в одном монастыре, прославившемся своей библиотекой. Многие работы в ней были такими древними, что никто не знал, откуда они взялись или кто их написал; и очень немногие люди имели хоть какое-то представление об их содержании. Трактаты первых Пап, письма апостолов, работы римских и греческих философов, египетских жрецов, израильские книги в свитках, содержавшиеся в государственных хранилищах. В этой библиотеке были списки со всех них. И монах, о котором идет речь, был единственным человеком, знавшим их все.
- Он их все прочел?
- Он знал их все на память - так напряженно он изучал их! Но известно ли тебе, сын мой, что знание подвластно не каждому уму? Нужно быть ученым, чтобы не испугаться тайн, скрывающихся за обыденными вещами, а некоторые знания следовало бы открывать лишь тем людям, которые понимают, как с ними обращаться. Однако монах был обыкновенным человеком. Когда он изучил все, что было в библиотеке, он пустился на поиски новых знаний. Как-то он нашел одну книгу, спрятанную в тайнике, в заделанной нише, скрытую от мира… Но для него было бы лучше, если бы он ее не находил. Лучше для него - но его участь и участь других привели к тому, что мир получил бесценный подарок.
- Его участь?
- Из-за этой книги он убил десятерых своих собратьев.
Тусклый свет в комнате, казалось, еще больше ослабел, и неожиданно тени стали резче. Андрей не мог отвести взгляда от одной фигуры с надвинутым на глаза капюшоном, как у монаха, сидевшей за столом в абсолютном одиночестве. Казалось, тени концентрируются вокруг нее. Во рту у Андрея пересохло. Вдруг к этой фигуре подошла еще одна. Капюшон повернулся, и под ним оказалось лицо молодой женщины, которая улыбнулась вновь прибывшему и взяла его за руку, когда он сел рядом с ней.
- Ученый, сын мой, - говорил тем временем старый Лангенфель, - анализирует каждое новое знание, пришедшее к нему, как новый луч света во мраке невежества. Однако монах - после того как прочел эту последнюю книгу - неожиданно понял все то, что находилось в других книгах. Он увидел, как затухает последний крошечный огонек, горевший в темноте его собственного мира, - огонек веры. И когда огонек погас, мир погрузился во мрак.
- Но ведь это была всего лишь книга?
- Это не была «всего лишь» книга! Кто знает, что было написано в том трактате, запрятанном кем-то от мира? Может быть, в ней было то, что Бог запретил писать Моисею? Или в ней хранились сведения, полученные Адамом, когда он вкусил плод с запретного древа? Не следует недооценивать могущества книг, сын мой!
- Но почему монах убил своих собратьев?
- Они заметили произошедшую с ним метаморфозу. Они попытались заставить его говорить, а когда им это не удалось, отправились в библиотеку, чтобы проверить, почему его занятия там так сильно изменили его. Но монах не хотел, чтобы хоть кто-нибудь получил то же знание, что и он, и решил остановить их…
- Возможно, он просто хотел защитить других, чтобы они, как он, не потеряли веру, отец?
- Да, сынок, кто знает? Из добрых намерений получается столько же зла, сколько из дурных. Во всяком случае, произошла битва, факел упал на пол, чаша с маслом опрокинулась… В общем, что тут говорить - начался пожар. Все воспламенилось в одно мгновение. Когда монах увидел, что книгу ему не спасти, он выбежал из комнаты, запер за собой дверь и обрек своих братьев на смерть в огне. И там, в этой комнате, они и сгорели.
Андрей нервно сглотнул, и его передернуло.
- Большую часть монастыря можно было бы спасти, но библиотека сгорела дотла. Монах пошел к своему аббату и сознался во всем. В качестве епитимьи он попросил разрешения записать все, что ему открылось, и таким образом восстановить все знания, полученные им в библиотеке и уничтоженные из-за него огнем. Когда же аббат спросил у него, в чем же тут наказание, монах заявил, что желает быть замурованным. Во время своего долгого заточения он и хотел написать этот труд, а последнее слово должно было лечь на бумагу вместе с его последним вздохом. После его смерти камеру следовало открыть, его тело похоронить, а книгу сберечь.
- Какой кошмар, - прошептал Андрей.
- Да, - согласился отец. - Это было самое ужасное наказание за подобный грех. Аббат согласился. Однако вечером первого же дня монах понял: он умрет задолго до того, как закончит свой труд, и впал в отчаяние.
- Аббат его выпустил?
- Нет.
- Но ведь ему давали есть и пить, чтобы он прожил подольше?
- Андрей, этого человека замуровали. Что бы он ни делал, что бы ни кричал, снаружи никто не мог его услышать. Они должны были открыть камеру лишь тогда, когда пройдет достаточно времени, чтобы с уверенностью сказать: он мертв.
- Но что он мог там делать, этот бедный монах?
Отец Андрея едва заметно улыбнулся.
- Он молился.
- Но…
- Довольно. Как он мог молиться, если потерял веру? Знаешь ли, чтобы сохранить надежду на лучшее, нужна вера. А вот чтобы понять, что на свете есть и зло, вера не нужна — человеку и так это известно, если он хоть немного знает мир.
- Ты хочешь сказать…
- Да. Монах молился дьяволу.
- Святая Мария, Матерь Божья, храни нас от всякого злого духа, - выкрикнул Андрей в точности так, как это делала его мать.
Отец отвел глаза.
- И это значит, - сказал он наконец, - что дьявол в результате пришел в камеру монаха. А поскольку зло всегда приходит быстрее добра, то я не могу отрицать подобную возможность. Дьявол предложил помочь монаху и написать его труд вместо него. За это он не просил никакой награды, ведь душа инока и так ему уже принадлежала, а то, что большинство прочитавших эту книгу потеряют веру в Бога и обратятся к Сатане, показалось ему достаточной платой. Монах передал дьяволу свои знания, и властелин ада приступил к работе. Когда на следующее утро замурованный пробудился от беспокойного сна, на кафедре уже лежала полностью написанная Книга.
Андрей молчал.
- Однако… - сказал отец.
- Однако что?
- Монах облапошил дьявола.
Андрей ахнул от изумления.
- Несчастный знал, что дьявол извратит все то, что разоблачает его, поскольку заботится лишь о том, чтобы с помощью распространения знания сеять гибель. Поэтому монах принялся за дело и спрятал на трех страницах Книги ключ ко всем извращенным, перекрученным словам, которые написал дьявол: он оставил людям пояснение, как именно следует читать этот завет Сатаны. Потом он изобразил дьявола в середине Книги, чтобы предупредить всех тех, кто сдавался, ложился и умирал. Когда много дней спустя другие монахи разломали стены, то пришли в ужас. Книга лежала там, как и было обещано, но труп убийцы их братьев по вере оказался таким же обгоревшим, как и его жертв, которых он обрек на гибель от пламени.
Андрей издал испуганный крик. Глаза его отца сверкали, отражая свет немногочисленных плошек с жиром, мерцавших в корчме и вносивших свою лепту в запах подгоревшей еды, повисший под потолком. Большинство других постояльцев уже уползли в спальни или храпели, прямо здесь упав под стол.
- Тот, кто был особенно достойным или мудрым человеком, получал право изучать Книгу, - прошептал отец Андрея. - Как ты считаешь, откуда пришли все успехи, все новые идеи, постоянно возникавшие и мерцавшие в темноте времени? Как ты считаешь, откуда пришло первое знание алхимии?
- Из Книги?
- А откуда пришли все ужасные планы, войны, нетерпимость, гонения, убийства, плохие Папы и злые господа? Постепенно заполучить Книгу становилось все труднее, и само знание о ней было потеряно.
- А откуда вам все это известно, батюшка?
- Еще до того, как я встретил твою мать, и до того, как родился ты, мне как-то повстречался один старый алхимик… - Отец Андрея на одно крошечное мгновение замолчал в нерешительности. - Я встретил его в темнице в Вене, если хочешь точно знать, куда меня привела немилость плохих людей. Однако этому старику повезло еще меньше, чем мне: его приговорили к сожжению на костре. В ночь перед экзекуцией он и поведал мне эту историю.
- И вы ему поверили?
- Разумеется, я ему поверил. Ученые не опускаются до лжи, а несчастный к тому же стоял одной ногой в могиле. - Отец скривил губы в улыбке, его глаза сияли. - Мне пришлось поклясться, что я никому не открою его тайну. И я сдержу свою клятву. Но как только я получу Книгу, все знание, все тайны творения будут принадлежать мне - мне, ученому! И я не просто зажгу крохотный огонек во мраке, нет, я устрою огромный пожар, и он начнет новую эру, где сгорят все невежество и все суеверия, и люди заживут в свете науки! Все это создаст мой труд, мой труд!
- Так вы знаете, где находится этот кодекс, батюшка?
- Его снова запрятали в том же монастыре, где он и был записан.
- А вы уже выяснили, что это за монастырь?
- Помнишь ли ты ту деревню, на севере, на окраине города в скалах, окруженного лесами?
- Ту, в которой мы сбежали с постоялого двора прямо посреди ночи, не заплатив по счету?
- Ну же, юноша, я просто хотел избавить доброго хозяина от необходимости ругаться со мной на следующее утро из-за денег.
- Однако вы при этом прихватили еще и ветчину, и мешочек с мукой из кладовой.
- Я хотел избавить его от необходимости ругаться еще и по этому поводу.
- А матушка говорит, что мы обманули этих людей.
- Так ты хочешь знать, где находится этот монастырь, или нет?
- Он недалеко от той деревни?
Отец Андрея фыркнул и покачал головой.
- Помнишь того деревенского священника?
- А, этого ужасного пьяного типа!
- Мне, конечно, немногое известно о жизни деревенского священника, особенно в таком медвежьем углу, как этот. Но я в состоянии себе представить, что там люди не отказываются от дармовой выпивки.
- От вас он очень много дармовой выпивки получил, батюшка.
- Да, парня недолго уговаривать пришлось.
- И от ссоры из-за денег за выпивку вы хозяина тоже решили…
- …но старый выпивоха стоил каждого глотка, который я в него влил.
- Он открыл вам, где находится монастырь?
Лицо отца искривилось в ухмылке.
- И где же он, батюшка?
Отец ткнул пальцем в сторону ледяной ноябрьской ночи за окном. В его глазах, как в зеркале, отражались огоньки, горевшие в плошках с рыбьим жиром. Ухмылка на губах становилась все шире. Игра теней исказила лицо, и Андрей перестал узнавать отца.
- Завтра ты, как мы и договаривались, спрячешься возле их ворот и будешь ждать, пока я не брошу тебе библию дьявола.

3

Приор Мартин мог бы оказаться первым, вошедшим во двор монастыря, если бы не задержался у мертвого монаха возле выхода. Пока он нагибался, чтобы рассмотреть черную рясу, валявшуюся небрежной кучей на каменном полу, оба послушника, которых он привез из Браунау, пробежали мимо него и выскочили во двор. Мартин схватил съежившуюся фигуру за плечо, перевернул ее и тут же отшатнулся. Там, где раньше находилось лицо, зияла ужасная рана. Череп был рассечен надвое. Приор подавил стон и почувствовал, как желудок поднялся к горлу. Голова покойника повернулась и легла приору на ноги, прежде чем он сумел оттолкнуть ее. Секунду он стоял как громом пораженный. Убийственный шум во дворе почти умолк; прошло какое-то время, прежде чем он услышал его снова за звуками непогоды и их горячей дискуссии в зале для собраний. Прошло еще несколько мгновений, в течение которых они растерянно переглядывались, прежде чем Мартин развернулся и поспешил прочь из зала, а за ним заторопились послушники. Простонав, Мартин вытащил ноги из-под головы мертвеца и содрогнулся от ужаса, когда тот опять повернулся и на пол хлынул поток крови, раздробленных костей и зубов. Приор прижался к стене и осторожно отошел подальше, едва ли замечая, что губы его движутся, как в молитве, подобрал полы сутаны и побежал дальше.
Снаружи он натолкнулся на стену из черных монашеских ряс. Чьи-то руки крепко схватили его; он начал прорываться через ряд людей. Всего их было пятеро; мертвец в коридоре был шестым в их группе, а седьмым Хранителем…
Вид огромного толстого послушника, которого остальные дразнили Букой, сидевшего теперь на коленях и пытавшегося совладать с приступами рвоты, в то время как другой послушник, худой парень по имени Павел, стоял рядом с ним с выражением ужаса на лице, расплывался у Мартина перед глазами, как и поле битвы, покрытое изуродованными, растерзанными телами. Но в то же время он понял, что седьмой Хранитель и был тем, кто заварил всю эту кровавую кашу. У Мартина было такое чувство, будто он падает в бездонную пропасть. Мелкий град хлестал его по лицу. Он вытер мокрые глаза. Седьмой Хранитель был почти на противоположном краю монастырского двора. Он вырвал свой топор из чьего-то тела, поднял оружие над головой и, вопя, помчался по направлению к монастырским воротам. Мартин не сомневался, что он пытался вырваться на волю - и если бы ему удалось выбежать за стены обители и достичь деревни по ту сторону скал, то именно там началась бы настоящая резня. Приор быстро развернулся.
Пятеро Хранителей жались друг к другу. Там, где капюшоны соскользнули с голов, лица отражали ужасный шок, охвативший и юного Павла. Хранители с арбалетами подняли свое оружие и прицелились; острия указывали на бегущего с топором безумца. За один удар сердца Мартин понял, что стрелу направили на сумасшедшего. Но ясно было и то, что мысль о собственной неуязвимости, вколоченной в головы Хранителей, не давала им спустить стрелу, которая могла бы положить конец бессмысленной резне. Мартин застонал от ужаса. Как такое могло случиться, после всех этих лет, в течение которых монахи доказывали, что они истинные ревнители христианства? Однако приор точно знал, как такое могло произойти: еще никто никогда не отдавал приказа Хранителям убить человека. Он, приор Мартин, был первым. Глаза стрелка над желобком арбалета были широко открыты. Мелкий град хлестал его по лицу.
- Стреляй! - закричал Мартин.
Стрелок прищурил глаза, и его взгляд сфокусировался на жертве. Увидев их выражение, Мартин вздрогнул, как от удара. Он осознавал, что разрушает еще одну душу, и понимал, что выбор у него невелик. Безумец уже почти достиг ворот и начал вращать своим топором.
- Стреляй!
Щелкнул, срабатывая, арбалет. Голова Мартина мгновенно развернулась. Но не успел он вглядеться получше, как болт уже достиг своей цели. Безумец упал на землю. На какое-то мгновение Мартину показалось, что возле ворот, там, куда бежал сумасшедший, он увидел ребенка, но приор моргнул, и видение исчезло. Было совершенно невозможно разглядеть что-либо сквозь град. Холодные пальцы пробежались по спине Мартина, когда он неожиданно подумал, что, возможно, в ту секунду он взглянул на душу убитого, как раз собиравшуюся в путь. Приор вздрогнул и перекрестился. Потом медленно повернулся.
Арбалет все еще был вскинут. Глаза стрелка лихорадочно блестели. Когда Мартин поднял руку и надавил на зажатое в руках монаха оружие, опуская его, прищур Хранителя стал еще напряженнее, и глаза начали закатываться.
Мелкий град закончился так же неожиданно, как и начался. Тишина, последовавшая за этим, казалось, поднялась из замаранного пола монастырского двора. Мартин явственно ощущал на себе взгляд Павла и Хранителей. К запаху холода и сырой земли примешивался запах свежей крови. Приор знал: он должен что-то предпринять, если не хочет допустить, чтобы институт Хранителей прекратил свое существование здесь и сейчас. Однако ощущал, что, отдав приказ, он переступил через бездонную пропасть, а сделать шаг в обратную сторону для человека невозможно. Некий голос в нем вопил от ужаса: «Господь на Небесах, помоги мне, я ведь совершил все это ради Тебя и ради защиты человечества!»
- Хранители! - вскричал он. Пятеро мужчин в черных монашеских рясах вздрогнули. - Хранители! Какова ваша задача?
Они молча смотрели на него. Их губы беззвучно шевелились.
- Именно! - воскликнул Мартин. - А что вы вместо этого делаете?
Монах с арбалетом попытался что-то произнести. Он указал на поле бойни.
- Для чего вас избрали?
Монах с арбалетом что-то пробормотал.
- Ваша задача - защищать христианство. Этих людей мы больше не можем защитить: они мертвы! Двое ваших братьев также мертвы. Ваше единство нарушено, защитный вал уничтожен, и гибель может просочиться отсюда в мир! Возвращайтесь к выполнению своего задания! Вспомните о своей клятве!
Медленно в стеклянные глаза мужчин начало возвращаться некое подобие жизни. Они переглянулись, потом посмотрели на Мартина.
- Да защитит и укроет вас Господь, - прошептал приор.
Они молча повернулись и быстро скрылись в здании монастыря, один за другим сливаясь с темнотой внутри постройки. Темнота эта становилась все гуще, по мере того как солнце наверху в небе приближалось к прорехе в темных тучах и начинало заливать все вокруг ярким светом. Когда глаза Мартина привыкли к темноте, в которую он всматривался, приор увидел, что по ту сторону дверного проема стоит брат Томаш и смотрит прямо на него. Мартин неожиданно осознал, что находится прямо возле места бойни, как будто именно он и был виноват в ней. «В определенном смысле так оно и есть,  - подумал он. - Все эти женщины и дети были убиты сумасшедшим, однако, когда я наконец предстану перед Судией, их души будут повешены на меня». Его охватил страх, от которого его затошнило, и он постарался, чтобы чувства не отразились на лице. Голова Томаша была словно вырезана из потемневшей от времени кости. Приор видел, как движутся губы старого монаха, и, хотя он не мог его слышать, он знал, что тот говорил: «Их кровь падет на твою голову, отец настоятель».
Мартин отвернулся и, спотыкаясь, побрел по двору, мимо первой жертвы. Он сглотнул и отчаянно попытался не смотреть на искаженное лицо, переведя взгляд на темный тюк рясы возле ворот. Лужи воды сверкали в солнечном свете, а лужи крови оставались матовыми, как пятна израненной земли. Топор Хранителя блестел: остатки ливня омыли его, и он выглядел таким новым, как будто им еще не пользовались. Мартин пристально посмотрел на оружие и поймал себя на том, что молится, чтобы все происшедшее оказалось бредовым видением. Однако ему пришлось не единожды оглянуться, чтобы осознать: все его надежды тщетны. Он подумал об образе, привидевшемся ему: о ребенке, неожиданно появившемся у ворот и стоявшем на месте, пока сошедший с ума Хранитель мчался к нему с занесенным топором. Мартин снова посмотрел на труп. Он хотел наклониться, чтобы закрыть убитому глаза, но силы неожиданно покинули его. В горле у него встал ком и начал душить его.
- Да сжалится над ним Христос, - прошептал приор.
- Да смилуется Господь над всеми нами, - произнес тихий голос рядом с ним.
Брат Томаш стоял возле него и смотрел на всех убитых.
- Мы делаем работу дьявола, - сказал старик.
- Нет, мы защищаем от него мир.
- Ты называешь это защитой, отец настоятель? Почему мы не помогли этим несчастным женщинам?
- Иногда жизнь многих перевешивает жизнь немногих, - ответил приор Мартин и сам себе не поверил.
- Господь сказал Лоту: «Иди туда и приведи мне десятерых невинных, и ради них Я пощажу всех грешников».
Мартин молчал. Он рассматривал обезображенное лицо мертвеца на полу, острие болта, торчащее у того из широко открытого рта. В глазах священника блестели слезы.
Томаш неожиданно упал на колени и закрыл убитому глаза. Потом засунул руку за воротник его рясы и вытащил оттуда блестящую цепочку. Ее конец свободно повис в пальцах старика.
- Печать, - сказал приор Мартин. - Он потерял ее. Возможно, именно по этой причине он…
Томаш, по-прежнему стоя на коленях, снизу вверх посмотрел на Мартина.
- Нет ничего, что могло бы оправдать происшедшее, - возразил он. - Ни его смерть, ни смерть братьев, пытавшихся задержать его, ни смерть женщин и детей. - Он показал рукой на здание монастыря. - Ни смерть того человека - там, внизу, в подвале.
- Но он хотел похитить Кодекс, - попытался оправдаться Мартин.
- Он бы никогда не смог вынести его отсюда.
- Все, что я приказывал, должно было послужить защите Кодекса и защите мира от него же.
Томаш покачал головой.
- Отец-настоятель, я буду молиться за тебя.
Рыдания подступили к горлу Мартина прежде, чем ему удалось подавить их. Его неожиданно охватила уверенность: он проклят, и его бессмертная душа будет вынуждена отправиться в ад. Снова в его мозгу вспыхнула мысль: «Я совершил все это, желая послужить Тебе, Господи!», но она оказалась еще менее утешительной, чем раньше. Лицо Томаша было одновременно ожесточенным и сочувственным. Мартин знал: он раз и навсегда оказался за пределами их общества. Он хотел быть их старшим, а им нужно было от него послушание, предписанное правилами ордена, но он больше никогда не сможет вновь стать одним из них. «Меня это задело, - подумал он, испытывая отвращение к самому себе. - Понимание лежало так глубоко в скрывающих его ларях, под всеми цепями, обматывавшими их, и все равно оно меня задело». Он спросил себя, возникали ли подобные мысли хоть у кого-нибудь из его предшественников, и вспомнил все оставленные ими летописи. В них не было и следа сомнения в себе - и ни единого намека на то, что кто-то из них когда-то колебался, не решаясь использовать Хранителей так, как предусматривала их клятва. Они вместе старели на своей службе - отцы-настоятели и Хранители, отгороженные от все уменьшающегося общества других монахов вокруг них и похороненные в развалившемся монастыре здесь, на краю христианской цивилизации. Теперь он был отрезан даже от своих предшественников; совершенно одинокий человек, который одновременно осознавал, что не мог поступить иначе, и ничего так страстно не желал, как иметь возможность не поступать так. Он смотрел на брата Томаша широко открытыми глазами и не знал, что по его щекам струятся слезы.
- Да смилуется над тобой Господь, - прошептал брат Томаш.
Внезапно в его сознание проникли несвязные выкрики Буки, которых, как всегда, не понял никто, кроме Павла, и звонкий голос Павла, еще более резкий, чем обычно: «Здесь есть выживший!»
И в следующую секунду он услышал плач новорожденного.

4

Богослужение уже подходило к заключительной вечерней молитве, а монахи все еще оставались под впечатлением от случившегося днем. Не все присутствующие дрожали лишь от холода ноябрьской ночи, падавшей между голых стропил на маленькое собрание. Приор Мартин выбрал для начала службы первую строку псалма «Поспеши, Боже, избавить меня, поспеши, Господи, на помощь мне». И ему показалось, что сейчас эти слова обладают большим значением, чем раньше, - но в них чувствовалось меньше надежды на то, что Господь ответит на их крик о помощи. Слова псалмов, последовавшие за этим, тоже весили больше, чем обычно: «Услышь меня, когда я зову, о Боже, утешающий меня в страхе!», и «Возносите хвалу Господу, рабы, проводящие ночи в доме Божьем!», и «Моя твердыня и моя крепость, на Тебя уповаю!» Один или два брата открыто плакали, а лицо приора напоминало лицо человека, уже не надеящегося избежать адского огня. Павел скоро перестал всматриваться в спрятанные под капюшонами глаза окружавших его монахов; то, что он видел, заставляло его внутренности сжиматься от ужаса. Приор Мартин сам затянул хвалебную песнь; но голос его звучал фальшиво, и он замолчал сразу после первой же строфы. Потом он раскрыл Библию, тупо посмотрел на страницы, снова захлопнул ее и откашлялся.
- Будем же поступать, как велит нам пророк, - заявил он. - Custodiam vias meas, ut non delinquam in lingua mea . Я хочу быть осмотрительным на своем пути, чтобы мой язык не подвел меня. Я выставляю стражу перед своим ртом, я умолкаю, я смиряю себя и молчу даже о добре.
- Аминь, - хором откликнулись братья.
Мысли Павла невольно вернулись к тому, что он так часто слышал во времена начала своего послушничества: Regula Sancti Benedicti, Caput VI: De taciturnitate . О молчаливости.
- Что показывает нам пророк? Следует с радостью смириться с молчаливостью даже в отношении добрых разговоров. И тем более следует уклоняться от слов злых. Итак, идет ли речь о добром и благостном или о худом и пагубном слове, добродетельному юноше разрешается говорить крайне редко из-за значимости молчаливости. Ибо написано: «Многими словами греха не избежишь!» и «Жизнь и смерть находятся во власти языка!»
Казалось, приор пристально разглядывает каждого из них в отдельности. В последовавшей тишине Павел слышал покашливание и тяжелое дыхание членов маленького сообщества. Он почувствовал взгляд приора и попытался найти в себе достаточно мужества, чтобы улыбнуться ему в ответ и тем показать, что - несмотря на то что уже случилось или должно было случиться в будущем - приор Мартин всегда будет занимать в сердце послушника Павла место мудрейшего, тишайшего и лучшего человека на всей земле. Когда он наконец решился поднять голову, взгляд приора уже давно не был направлен на него.
Мартин задержал дыхание, однако, вместо того чтобы запеть Nunc dimittis , сказал:
- Теперь позволь, Господи, рабам Твоим разойтись с миром. Глазам моим сегодня пришлось узреть дела лихие, но я знаю о счастье, которое Ты уготовил всем народам.
Монахи поднялись с колен и молча двинулись к выходу из церкви. Павел так же, как и Бука, шаркал ногами позади всех. Послание приора Мартина было ему совершенно ясно: о сегодняшней трагедии следовало хранить абсолютное молчание. Хотя он ни словом не упоминал о происшествии, а лишь цитировал правила ордена, казалось, что он уже распускает над ним первые клубы тумана забвения. Братская могила, которую копали весь день в углу монастырского кладбища, должна была стать еще одной ступенькой на пути к забвению. Павел спросил себя, не были ли убитые черные монахи положены в ту же самую могилу, и неожиданным ударом к нему пришло понимание того, что приор Мартин вполне мог приказать похоронить там же живого новорожденного, положив его рядом с мертвой матерью. Он поднял глаза и неожиданно увидел перед собой свирепое лицо брата Томаша.
- Отец-настоятель желает поговорить с тобой, - заявил Томаш. - С тобой и твоим другом.
Тревога охватила Павла. Ни единого раза за все эти месяцы приор Мартин не был резок; ни единого раза с тех пор, как после многодневного ожидания двух молодых парней по имени Павел и Петр (чьего настоящего имени, похоже, не помнил уже и Павел, ибо оно давно сменилось прозвищем Бука) перед воротами монастыря в Браунау принял их в монастырское общество на испытательный срок и в конце концов вручил им рясы послушников. Несмотря на то что Бука большей частью так сильно заикался, что его не понимала даже собственная мать, и несмотря на то что Павел прилагал столько усилий для уразумения правил ордена бенедиктинцев, что ему приходилось постоянно повторять их, дабы не перепутать. И тем не менее сегодня, в нынешней ситуации, мысль о том, что приор Мартин пожелал беседовать с ним и с Букой, вселяла в Павла страх. Может быть, отец-настоятель хотел сказать им, что при сложившихся обстоятельствах им больше нет места в его монастыре? Павел подозревал, что Бука не перенесет потери этого последнего пристанища; о себе он знал это точно. Он приготовился при необходимости пасть на колени, если события станут развиваться именно в таком ужасном направлении, одновременно споря сам с собой о том, не послужит ли это знаком непослушания и не смутит ли его приор Мартин еще больше. И не признак ли грешного эгоизма иметь подобные мысли после всего, что произошло сегодня на монастырском дворе? Он взял за руку Буку, как всегда, стоявшего рядом с ним, как бык возле подпаска, и шагнул вместе с ним вперед.
Наконец они остались в церкви вчетвером: приор Мартин, Томаш, Павел и Бука. Бука зашел за спину своего друга в абсолютно безнадежной попытке спрятаться за ней: он был на две головы выше и почти в два раза шире худого и невысокого Павла.
- Ни в коем случае нельзя было пускать этих протестантских баб в наши кельи, отец-настоятель, - заявил брат Томаш.
- Я ни в коем случае не должен был полагаться на то, что долг Хранителей не вынудит их однажды убить человека, - ответил приор.
- Это задание - злой Бог.
Приор уставился брату Томашу прямо в глаза. Через пару секунд молчаливого противостояния старик опустил взгляд.
- Задание защищать мир от слова Люцифера? - спросил приор Мартин. - Разве существует более важная работа, которую может выполнить верующий во Христа и брат in benedicto?  Убийство может пасть на меня, но души обоих убитых Хранителей будут признаны Господом Богом вне зависимости от того, что один из них совершил сегодня нечто ужасное. Его действиями управлял нечистый, а не он сам.
- Следовало бы ее сжечь, -  пробормотал брат Томаш. - Ты же знаешь, как я отношусь к этой... вещи. Со всем почтением, отец-настоятель, но то, что угрожает вере, должно быть очищено в огне.
- Будь ей предначертано сгореть в огне, наши предшественники предали бы ее огню еще четыреста лет тому назад. Неисповедимы пути Господни; тем, что Он позволил слову дьявола прийти в этот мир, Он хочет показать нам, что задача человечества - хранить работу Люцифера. У нас есть выбор между Добром и Злом; и Бог считает также нашей работой хранить себя самих от Зла.
Брат Томаш молчал. Павел пытался не дышать и не думать, но у него голова кружилась от услышанного. Он понял лишь одно, но это и так было ему известно, хотя члены умирающего монастыря никаких особых тайн ему не открыли: для бенедиктинца нет более важного задания, чем то, которое выполняли черные монахи в подвале монастырского здания.
- Будут ли братья молчать? - спросил приор.
- Братья не ослушаются, отец-настоятель. - Голос брата Томаша звучал враждебно.
- А если что-нибудь случится за стенами монастыря, в деревне?
- Все равно молчать будут, - ответил привратник.
- Regula Sancti Benedicti, Caput VI: De taciturnitate, - сказал приор Мартин и безрадостно улыбнулся.
Выражение лица брата Томаша стало ледяным.
- Послушание, - прошептал он. - Я знаю устав, отец-настоятель.
Приор неожиданно повернулся. Павел испуганно посмотрел на него и сделал шаг вперед.
- Ты сегодня хорошо держался, мой юный брат, - произнес Мартин и улыбнулся. - Павел заметил у него на лбу пот и моргнул, как если бы золотой крест приора отбрасывал солнечные зайчики. Он почувствовал, что нерешительно улыбается в ответ. - Ты сохранял спокойствие и был единственным, кто заметил, что женщина еще дышит.
- Как тебе будет угодно, отец-настоятель, - запинаясь, произнес Павел. И добавил: — Бука первым ее заметил; я хотел поставить его на ноги и заставить вести себя как подобает, но он все время указывал в ее направлении и повторял: «Там, вон там, вон там, она жива, она жива!»
- Кто такой Бука? - спросил приор.
Павел смущенно ткнул пальцем за спину.
- Брат Петр, - обратился к тому приор. - Это верно, брат Петр? Ты доверил свое сердце брату Павлу?
- И-и-и-и-и… - заикаясь, произнес Бука, указывая на приора, - и-и-и-и-и…
- И мне? - Приор улыбнулся. - Доверься прежде всего Иисусу Христу, брат Петр, потом святому Бенедикту, а потом братьям, которые тебя окружают. Вот верная последовательность.
- Гн-н-н, - замычал Бука, резко кивая. - Гн-н-н…
- Отец-настоятель, - обратился к нему привратник, - при всем уважении, они оба послушники.
- Путь от послушника до брата - это путь веры и понимания, - ответил аббат. - Я не сомневаюсь в том, что они оба веруют по-настоящему. И сегодня я к тому же убедился, что оба обладают достаточным умом.
- Вот этот вот, - возразил брат Томаш и указал на Буку, - ничем еще не показал, что обладает хоть малейшим умом.
- У него достаточно мозгов, чтобы полагаться на своего друга, а у того ума хватает на двоих. Не правда ли, брат Павел?
У Павла хватило ума тряхнуть головой и пробормотать:
- Я всего лишь ничтожный слуга Господа.
- Ты не можешь так поступить, отец-настоятель, - заявил брат Томаш.
- Завтра будет постриг, - сказал приор Мартин. - Я так решил. Особые времена требуют особых мер. Слушайте, брат Павел, брат Бука: я предлагаю вам принять завтра постриг. В отличие от стандартного ритуала окончания послушничества постриг пройдет достаточно быстро. Если вы завтра примете присягу, обратного пути не будет. У вас есть вся ночь, чтобы поразмыслить над этим.
- Но… почему? - запинаясь, спросил Павел.
- Потому что вы, если решитесь, сразу же после этого начнете выполнять задание по защите мира от слова дьявола. Хранителей тайны нашей общины должно быть семеро. После сегодняшних событий их осталось лишь пятеро - как раз достаточно, чтобы не пускать сюда Зло, но недостаточно, чтобы сковывать власть Книги достаточно долго. Ты понял, что я сказал, брат Павел?
Самое важное задание, которое только может получить бенедиктинец в этом мире. «Самое главное задание… самое главное задание…» - беспокойно крутилось в голове Павла. Он услышал, как кто-то сказал: «Да, я понял!», и догадался, что это был он сам.
- П-п-п-п, - откликнулся низкий голос за его спиной.
Приор, улыбаясь, повернулся к Буке:
- Вот и хорошо. Все будет так, как я сказал.
- Слушаюсь, - процедил брат Томаш сквозь зубы.
- И... брат Томаш! Что, собственно, случилось с ребенком?
Привратник плотно сжал веки.
- Его взяла одна женщина из деревни. Пару недель назад она потеряла своего ребенка, но, поскольку молоко уже появилось, она его кормит. - Брат Томаш замешкался на долю секунды, прежде чем продолжить. - У ребенка нет отца, а у этой женщины - мужа.
- Ты сделал мудрый выбор, брат Томаш. Я бы хотел, чтобы ты отыскал эту женщину и забрал у нее ребенка. Назначь работника из этой деревни, который отнесет ребенка в лес и предоставит его судьбе. Пока он жив, кто-нибудь может начать задавать вопросы, и, пока кто-то задает вопросы, наша тайна не может быть в безопасности. Я дам тебе денег - для женщины и для работника. Сумма очень приличная; ее как раз хватит на то, чтобы помочь женщине устроиться и не дать ей болтать. Все это нужно сделать до начала следующей заутрени. Ты тоже понял меня?
Лицо приора было совершенно безучастно, однако Павел мог бы поклясться, что за последние мгновения оно постарело на несколько лет. Глаза старого монаха светились ненавистью.
- Слушаюсь, - наконец ответил брат Томаш и, тяжело ступая, вышел.
Приор повернулся к Павлу и Буке.
- Идите и ищите совета у самих себя и в разговоре с Богом, - сказал он. - Я хочу услышать ваше решение завтра перед заутреней.
Павел и Бука медленно прошли через церковь и открыли центральный вход, дверь которого с шумом захлопнул брат Томаш. Павел еще раз обернулся. Приор Мартин стоял на коленях у алтаря, сложив руки перед лицом. Плечи его тряслись. Павел беззвучно закрыл дверь и скользнул вместе с Букой в темноту.

1579: Ангел-хранитель

Ты избавил душу мою от смерти, очи мои - от слез и ноги мои от преткновения.
Псалом 114:8

Агнесс Вигант осторожно огляделась. Поблизости никого - это хорошо. Или же плохо, как посмотреть. Хорошо, потому что нет никого, кто бы мог сорвать научный эксперимент в самом начале и запретить его на будущее. А плохо потому, что никто не поспешит на помощь, если вдруг эксперимент пойдет не так, как надо. Агнесс задумчиво уставилась на сточные трубы. Жизнь временами бывала сложной для шестилетней девочки.
Зима воцарилась в Вене уже в начале ноября. Сейчас прошло Сретенье, а холод, казалось, только усиливается. У зимы явно не было никакого права и дальше издеваться над Агнесс, которая каждый день, проведенный внутри дома, считала за день в темнице. И поскольку у зимы определенно не хватало мозгов для того, чтобы понять это, Агнесс решила наказать ее презрением и вести себя так, будто зимы и вовсе нет. Она выскользнула из дома в коротком темном пальтишке и прокралась на улицу Кэрнтнерштрассе. Ее бегству способствовало то, что прислуга по случаю Сретенья была в отпуске, а временные работники, нанятые ее матерью на этот период, проявляли к своим обязанностям еще меньше рвения, чем постоянная челядь - которая, по словам Терезии, матери Агнесс, была и без того худшей из худших и при чуть менее добросердечном хозяине, чем Никлас Вигант, уже давным-давно оказалась бы на улице. Поэтому Терезия Вигант устроила свой командный пункт на кухне, правила там жесточайшим образом и была так поглощена своей деятельностью, что совершенно забыла о существовании дочери.
Проскользнуть мимо няни, пребывавшей в полной уверенности, что Агнесс сладко спит в своей комнате, и потому задремавшей на своем сундуке у двери, было проще простого. На улице девочка заметила сливные трубы и сразу же поняла: единственная причина, по которой зиме нужно было разрешить повременить с уходом еще пару мгновений, - это необходимость заняться исследованием. Какие они? Сладкие? Или кислые?
На мостовой Кэрнтнерштрассе снег и иней образовали серо-белый покров, который лошади и повозки в середине узкого прохода превратили в глубокий желоб, а холод заморозил его до немыслимой твердости. Не прекращающийся восточный ветер сковал Вену ледяным панцирем, который привел городскую жизнь в состояние оцепенения. Впрочем, в последние годы оцепенение ощущалось и в другие сезоны - петиции к кайзеру, лежавшие без ответа, потому что Рудольф фон Габсбург мирские сообщения воспринимал с трудом; церковные дела, годами остававшиеся без движения, потому что место городского епископа из-за отречения его преподобия Урбана оставалось вакантным; шествия, в проведении которых было отказано из-за опасения усилить влияние протестантизма… Проблемы, которые были бы совершенно неинтересны для шестилетнего ребенка, не будь того досадного факта, что с 1570 года не проводилось ни одной процессии в честь праздника Тела Христова, и того, что уже несколько лет власти регулярно отказывались разрешить крестный ход на Сретенье. Агнесс слышала, что во время последнего шествия в честь праздника Тела Христова один протестант, ученик пекаря, якобы осквернил просвиру и в тот же миг был унесен самим дьяволом во плоти. Она от всего сердца надеялась увидеть подобную сцену и с нетерпением ожидала процессии в честь Сретенья. И тем сильнее оказалось ее разочарование, когда после долгого ожидания у окна родительского дома отец благодушно сообщил ей, что нынешний епископ Кристоф Андреас и в этом году не нашел в себе достаточно мужества, чтобы воспротивиться рвению протестантов.