Закрыть
Восстановите членство в Клубе!
Мы очень рады, что Вы решили вернуться в нашу клубную семью!
Чтобы восстановить свое членство в Клубе – воспользуйтесь формой авторизации: введите номер своей клубной карты и фамилию.
Важно! С восстановлением членства в Клубе Вы востанавливаете и все свои клубные привилегии.
Авторизация членов Клуба:
№ карты:
Фамилия:
Узнать номер своей клубной карты Вы
можете, позвонив в информационную службу
Клуба или получив помощь он-лайн..
Информационная служба :
(067) 332-93-93
(050) 113-93-93
(093) 170-03-93
(057) 783-88-88
Если Вы еще не были зарегистрированы в Книжном Клубе, но хотите присоединиться к клубной семье – перейдите по
этой ссылке!
Вступай в Клуб! Покупай книги выгодно. Используй БОНУСЫ »
РУС | УКР

Рихард Дюбель - «Хранители Кодекса Люцифера»

«1612: Caesar mortuus est»

(Все мертвецы, которых мы кладем здесь, суть прах и пепел, и более ничего. Надпись на одном римском надгробии (1612: Цезарь умер (лат.)

Кайзер был мертв, и вместе с ним умерло все человеческое, что его окружало. Однако все причудливое, непостижимое, чудовищное, все фантастическое, призрачное, безумное, что связывало внешний мир с его личностью, — осталось. В человеческой памяти навсегда сохранится все, что ассоциировалось с ним, — законсервируется здесь, в его королевстве, в его драконьем логове, его убежище, упокоившись в закоулках крепости в Градчанах. Себастьян де Мора, бывший придворный шут усопшего кайзера Рудольфа, дрожал от ужаса. Он все время ждал, что призрак покойника вот-вот появится из-за какой-нибудь колонны в кунсткамере.

— Святой Вацлав, что это там? — прошептал один из переодетых монахов, доставая с дальней полки какой-то сосуд.

Стекло замерцало в свете лампы, которую монах держал в руке. Себастьян знал, что это, он знал почти все экспонаты из коллекции умершего кайзера.

«Законсервируется», — подумал он. Именно так. Себастьян бросил быстрый взгляд в сторону остальных. Ранее он постоянно спрашивал себя, не распорядился ли бы однажды кайзер Рудольф, если бы Себастьян умер при жизни его величества, чтобы тело придворного шута тоже было законсервировано? Остальные никогда раньше сюда не заходили, но по выражению их лиц он понял, что именно этим вопросом поневоле задавались и они. Опасность, исходящая от монахов, вооруженных рапирами и кинжалами, была весьма ощутимой, но когда он смотрел на содержимое этих сосудов, узнавая свое отражение, этот вопрос снова выходил на первый план. Монах подался назад, сосуд соскользнул с полки, сверкнул в свете лампы и разбился об пол. Его содержимое выплеснулось наружу и застыло на полу. Смрад от смеси спирта и разложений заполнил комнату.

— Отец Небесный! Монах отпрыгнул в сторону. Блуждающие взгляды друзей Себастьяна по несчастью скользили по бледной, распухшей фигуре на полу. Придворный шут затаил дыхание, поскольку запах обжег ему нос. Он мог бы рассказать всем, что в дюжинах сосудов на этой полке были законсервированы гораздо более ужасные экземпляры, чем младенец с двумя головами, слепые глаза которого смотрели с уже наполовину разложившихся лиц.

— Монахи-то не взаправдашние, — прошептала Бригитта. Себастьян покосился на нее; в свете лампы ее лицо казалось скоплением безобразных темных пятен, придававших ей некоторое сходство с чудовищными серыми лицами на выложенном плиткой полу. Она попала ко двору Рудольфа одной из последних — была подарком шведского короля. Все те, кто находился здесь — карликовые, кривоногие, искалеченные существа с шишковатыми или кривыми лицами, — были собраны кайзером Рудольфом с половины известного на то время мира.

— Мы должны все это сжечь… всех этих омерзительных чудовищ, — сдавленно произнес переодетый монах, столкнувший с полки сосуд. Его взгляд упал на шестерых карликов, невольно прижавшихся друг к другу.

— Вперед, — не слушая его, сказал предводитель монахов, — мы только попусту тратим время. Себастьян повел их дальше, в глубины собрания диковинок. У него не было выхода. У него не было иного выхода, кроме как играть в нехорошую игру этих мужчин. Он понял это, когда они внезапно появились в том самом коридоре, через который Себастьян уходил, чтобы остаться наедине и оплакать смерть кайзера. Их было двое. Сначала он принял незнакомцев за монахов, но потом услышал щелканье каблуков, бросил один-единственный взгляд в темноту, пытаясь разглядеть лица под надвинутыми капюшонами, — и кинулся бежать. Однако предводитель незваных гостей схватил его, одной рукой рванул вверх, а другой закрыл ему рот.

Затем они затащили Себастьяна в одну из многочисленных комнат, где он увидел остальных придворных карликов и двух монахов, которые постоянно угрожали его друзьям по несчастью обнаженными клинками. — Ты знаешь, где кайзер Рудольф прячет библию дьявола? — прошептал ему на ухо предводитель монахов. Себастьян промолчал. Главарь встряхнул его. Себастьян снова промолчал и почувствовал, что мочевой пузырь грозит не выдержать такого ужаса. Главный слегка повернул голову, и один из его людей схватил стоящего рядом с ним карлика — это как раз был Мигель, с которым Себастьян жил еще при дворе испанского короля, — и замахнулся на него рапирой. Себастьян закивал, как сумасшедший, не в силах дышать из-за барабанной дроби собственного сердца.

— В кунсткамере? В обмотанном цепью сундуке, да? Ключ от него кайзер носил на теле? Осознавая свое бессилие, Себастьян снова кивнул.

— Тело кайзера, приготовленное к захоронению, находится в его комнате. Ну что, Торо, смог бы ты добраться до ключа? — Голос предводителя звучал взволнованно.

То, что он знал прозвище Себастьяна, указывало на его принадлежность ко двору кайзера Рудольфа. Впрочем, голос был незнаком Себастьяну. Карлик кивнул. Потом его освободили, и он сумел выполнить это поручение, поскольку никто не обратил внимания на крошечную, неуклюже передвигающуюся фигурку, которая пробралась к кровати кайзера, пока все сановники и вельможи стояли в углу комнаты и шепотом совещались. Потом Себастьян вернулся в маленькую комнату, все еще надеясь, что лжемонахи освободят его и его товарищей. Когда они зашли в последнюю комнату, группа снова остановилась. Здесь кайзер Рудольф хранил вещи, которые пора жали его больше других. Безоаровы камни*, отделанные золотом, оправленные в серебро или переделанные в кубки, были размещены на полках. Чучела зайца с одной головой и двумя туловищами, одно из которых было более искалеченным, чем другое, и двухголового теленка уставились на посетителей своими стеклянными глазами. Луч лампы стремительно скользнул по экспонатам выставки. Из темноты выступил внешне ничем не примечательный посох; кайзер Рудольф был абсолютно уверен в том, что это и есть легендарный посох самого Моисея, так же как и в том, что длинное веретено из слоновой кости, роскошно отделанное золотом и драгоценными камнями, было рогом единорога. Тускло блестели механические игрушки; под тяжестью находящихся в комнате людей деревянные половицы просели, на что среагировали пружины одного из стоявших поблизости механизмов, — и тут же металлическая Диана на таком же металлическом кентавре, громко заскрежетав, пришла в движение и проехала несколько дюймов по полу. Один из переодетых монахов выругался.

Пошатываясь, карлик миновал кунсткамеру и пошел сквозь мрак, полагаясь на один только инстинкт. Когда же Себастьян подумал, что сейчас должен будет пройти мимо полок с недоношенными уродцами, он тотчас уловил запах спирта и консервирующей жидкости, попавшей ему на обувь. Потом он распахнул дверь, в комнату ворвались лучи света, и Себастьян, подчиняясь инстинкту, проскользнул за ближайшую полку. — Эй, больше света! Несколько человек зашли в первый подвал. Поблескивало оружие. Себастьян еще глубже залез под полку. Свет приближался по мере того, как группа пересекала подвал. У них тоже был предводитель, человек в длинном темном плаще. За ним следовали солдаты. — Боже мой, что это там?

— Пресвятая Мария! — Уродец, — произнес первый голос, и было слышно, что человеку, которому он принадлежал, стало плохо. Себастьян не знал его, и все же ему вдруг стало понятно, чем на самом деле был длинный, до щиколоток, плащ: сутаной священника. — Его величество собирали их. Думаю, их здесь десятки.

— Пресвятая Мария! — А где находится потайная лаборатория?

— В последней комнате, ваше преподобие.

Свет скользнул мимо укрытия Себастьяна. Его взгляд упал на богато украшенный кубок. С кубка на него равнодушно уставилось лицо: глаза под тяжелыми веками, широкий нос, толстые губы, голова без шеи, которая выше линии глаз была плоской, как доска. Свет переместился в кунсткамеру. Себастьян услышал возгласы удивления и отвращения, которые вырвались у охранников, а потом — неожиданное, вызванное шоком молчание, когда они открыли люк и осветили лампами подвал. Карлик вылез из своего укрытия и побежал к выходу из кунсткамеры так быстро, как только мог. Себастьян не замечал, что по его щекам текут слезы, и лишь пытался выкрикнуть слова, которые его деформированная гортань так и не смогла исторгнуть и которые звучали подобно глухому мычанию, из-за чего он и получил свое прозвище. Себастьян вбежал в коридор, налетел на противоположную стену, сполз по ней и зарыдал.

Сквозь слезы, застилавшие глаза, он увидел фигуру в желто-красном одеянии, которая стремительно приближалась, увидел широкополую шляпу, на которой покачивались перья такой же раскраски. Ему было все равно, что человек увидит его здесь, лежащего на полу и плачущего; ужас от того, что он увидел и с трудом пережил, пробуждал совершенно другие чувства. Себастьян скорчился, одержимый мыслью, что больше не хочет жить. Вдруг он почувствовал, что его подняли высоко над полом, и уставился в милое, юное, улыбающееся лицо, которое открывалось над пламенеющими красками одежды. — Здорoво, Торо! — И если ужас, поселившийся в душе Себастьяна, мог стать еще бoльшим, то виной тому был именно этот голос. Он узнал его.

Несколько мгновений тому назад он слышал, как этот голос произнес: «Заканчивайте с этими уродами!» Молодой человек в огненно-яркой одежде без труда поднял его высоко вверх. Себастьян ударил своими маленькими кулачками по руке, на которой он повис. Это выглядело так, как будто бабочка ударом своих крыльев борется со львом. Он услышал скрип оконной рамы, которую его противник открыл свободной рукой, почувствовал ворвавшийся в комнату январский холод. Услышал свой стон… Потом, когда он вдруг стал невесомым, какая-то часть его существа начала осознавать, насколько забавными выглядели в этот миг запечатлевшиеся в памяти картинки: теплый летний день, возбужденные лица, то приближающиеся, то удаляющиеся; одеяло, которое, натягиваясь, подбрасывало его вверх, а затем мягко принимало назад, как только он опускался вниз; смех и визг придворных дам, дружно вцепившихся в одеяло; маленькие крылья, прикрепленные к спине и сжимавшиеся каждый раз, когда он летал туда-сюда, словно мягкий пушистый комок снега; длинная, до колен, рубашка, единственное, что было тогда на нем из одежды, — она задиралась до самых плеч при каждом новом броске, что доставляло удовольствие придворным дамам; живой, ростом в три вершка, ангелочек с элегантными черными усиками, бородкой и подвеской, достаточно внушительной и для нормального взрослого мужчины и послужившей первопричиной для его прозвища.

Он вспомнил о хохоте вокруг и страхе, что визжащее бабье уронит его, о пережитом возбуждении, вызванном тем, что его вновь и вновь подбрасывали вверх, что он летит… Себастьян услышал рев и удивился этому, пока не понял, что страшный звук был исторгнут им самим. Потрясенный, он осознал, что в действительности ничего не хочет так сильно, как жить! Себастьян услышал голос своей матери, говорившей: «Мой маленький, мое солнышко!» Мать прижимала его к себе, а по ее щекам текли слезы, и Себастьян не понимал, почему она такая грустная, ведь он же здоров… Услышал шум ветра. Крохотный человечек, который летел навстречу смерти.

2

Рейхсканцлер Зденек фон Лобкович добрался до входа в кунсткамеру кайзера как раз в тот момент, когда перед ним был выставлен солдатский караул. Он с трудом перевел дыхание. Тому, кто думал, что после смерти кайзера жизнь при дворе придет в состояние наполненного трауром затишья, не следовало высказывать подобное мнение вслух; от такого маленького, внешне простодушного человека, с оттопыренными усами и гладко зачесанными назад волосами любой просто бы шарахнулся. Зденек фон Лобкович занимал высочайший пост в империи на протяжении всех этих лет, которые были отмечены потерей кайзером Рудольфом своей власти и неуклюжими попытками его брата Маттиаса захватить трон. Этот опыт научил его огромному презрению практически ко всем созданиям, находившимся при императорском дворе, включая якобы богоизбранного властелина империи. Он пытался применять это презрение как можно эффективнее, чтобы не ощутить его однажды, когда нужно будет смотреть в зеркало. И только по отношению к одному человеку, занимающему высокий пост при дворе кайзера, он сохранил уважение: к Мельхиору Хлеслю. Старый кардинал и министр хотя и принадлежал, собственно говоря, к вражескому лагерю, ибо поддерживал брата Рудольфа Маттиаса, но в этом болоте, состоящем из придворной лести, тщеславия и лени, столь влиятельные чиновники, оставаясь политическими противниками, вынуждены были в силу обстоятельств проявлять друг к другу уважение. …

4

Шум напомнил аббату Вольфгангу Зелендеру остров Иона. Где бы ни находился аббат, он не мог скрыться от этого звука — приближающегося и удаляющегося шума. Он был частью его жизни на острове, так же как холод, дождь, низко нависшие тучи и вечно ужасное настроение шотландских братьев. И здесь этот шум был таким же: то набирал силу, то стихал, а затем опять возобновлялся в коридорах монастыря, разбиваясь о его ребра, каменные углы, лестничные ступени; то преобладал над всеми звуками, то сдавал свои позиции. Там, в Ионе, шум морского прибоя никогда не оставлял в покое монахов величественного монастыря Святого Бенедикта, с ним они каждый раз проваливались в сон и просыпались. Здесь, в Браунау, шум прибоя не был знаком никому, кроме аббата Вольфганга, которому попеременно нарастающий и стихающий гул напоминал про холодный, одинокий год полного погружения в Бога и мироздание на шотландском острове. Сам этот шум не имел ни малейшего родства с размеренными ударами волн. На самом деле это был приглушенный стенами монастыря гул полной ненависти толпы. Он ненавидел эту свору. Ненавидел за то, что им хватало наглости шуметь перед воротами монастыря, ненавидел за то, что они чувствовали себя достаточно свободными, чтобы угрожать ему — аббату монастыря Браунау, хозяину города! Ненавидел за протестантское лжеучение и за то, что они упорно противостояли всем мерам, направленным на запугивание, и всем придуманным им приманкам для их измены своей еретической вере. Но больше всего он ненавидел их за осквернение его воспоминаний об Ионе. Аббат Вольфганг услышал, как открылась дверь в маленькую келью, в которой он сидел в течение дня, отвечая на вопросы монахов или решая какие-то проблемы. — Их становится все больше, преподобный отче! — произнес дрожащий голос. Аббат кивнул, но не повернулся. Он не сводил взгляда с надписи на стене, которую распорядился оставить как напоминание для себя и как предостережение о том, что может произойти, если люди перестанут верить в силу Господа.

— Что нам делать, преподобный отче? А вдруг они начнут выламывать ворота? Ты же знаешь, что они недостаточно крепкие. Конечно, он знал, что ворота недостойны даже того, чтобы их так называть. Еще с тех пор как он прибыл сюда по приказу кайзера и через посредничество своего хорошего друга в высших кругах Церкви, чтобы принять приход, осиротевший после смерти его предшественника, аббата Мартина, здесь не было никаких ворот. Вход в монастырь выглядел так, как будто выдержал штурм. Позже он узнал, какое мрачное сокровище хранилось в стенах монастыря, и узнал, что монастырь действительно подвергся нападению. Аббат Мартин так и не отдал распоряжение отремонтировать ворота, а дисциплина среди монахов сошла на нет.

«Совсем не так, как на Ионе», — подумал Вольфганг. Постепенно оправляющийся после нашествия чумы Браунау с его роскошным культурным ландшафтом не имел ни малейшего сходства с шотландским островом и убогой морской простотой. Впрочем, для аббата не было никакой разницы, ибо он, Вольфганг Зелендер фон Прошовиц, был призван сюда, в это место, потому что Богу было угодно, чтобы здесь появился тот, кто своей решительной рукой снова наведет порядок. И то, что он, на протяжении десятилетий следуя своему призванию, в глубине сердца понимал, что охотно бы остался на Ионе, где море придавало вере простой, всепроникающий ритм, не должно было играть никакой роли. Аббат приступил к выполнению задания, полный нерушимой веры в то, что сможет закончить все в течение одного года, максимум двух лет. Когда же аббат узнал, что здесь, в Браунау, действительно находилось само Зло, то дал себе пять лет и принялся за проведение контрреформационных мер в городе согласно назначенному им сроку.

Голоса монахов медленно слились в единодушном хорале. Аббат Вольфганг посмотрел на привратника, который стоял здесь, перед лицом опасности, как громом пораженный и словно в трансе сжимал руку стоящего рядом брата и пел вместе с ним. Все больше монахов брались за руки. Келарь, наставник послушников, приор… Едва ли оставался еще кто-то из братьев, кто не влился в живой вал за воротами. Со всей своей яростью Вольфганг почувствовал, как в нем ширится почти святая вера. Так было на Ионе, когда осенью остров внезапно накрыло наводнение, вызванное штормом, и пять самых старших братьев утонули бы в спальнях, если бы все остальные не образовали живую цепь и не вытащили бы их на самый верхний этаж башни, где жизни монахов не угрожала опасность. — Псалом Давида! — прорычал Вольфганг, и братья повторили псалом сначала.

Это был блеск католической церкви, триумф христианской веры — вместе выстоять перед угрожающей опасностью, даже если это потребует подвига мученичества. — Дай то, что нам полагается! — Убирайтесь из города, вы, папские потаскухи! Вдруг один из шарниров выскочил из своего крепления, куски штукатурки и камни посыпались вниз. Створки ворот зашатались. Привратник поперхнулся от страха. «Господь — пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться… Он покоит меня на злачных пажитях и водит меня к водам тихим. Он подкрепляет душу мою; направляет меня на стези правды ради имени Своего». Створки ворот остановились. Шум снаружи внезапно утих. В этой тишине хорал звучал подобно голосам самих ангелов и отражался эхом от стены монастыря, высокой, как утес. Аббат Вольфганг продолжал петь. Голоса следовали за ним, пока псалом во второй раз не был допет до конца. А потом на монастырский двор опустилась тишина. Последний кусок штукатурки сорвался с вылезшей из стены железной ленты и упал на землю. Монахи неуверенно переглянулись. Аббат Вольфганг на одеревеневших ногах подошел к воротам. Он схватился за засов обеими руками. Привратник издал какой- то звук. Вольфганг вытянул засов из крепления, и тот упал на землю. Монахи вздрогнули. Аббат кулаком толкнул створки ворот. Они качнулись наружу. На улице, которая вела к городской площади, лежали раздавленные овощи и камни.

5

Сон был так реален, что Агнесс лежала в темноте, раскрыв глаза и тяжело дыша, словно ее парализовало от пережитого ужаса. Впрочем, на самом деле он был своего рода ярким воспоминанием, поскольку в нем совершенно отсутствовали присущие любому сну алогичные подробности и бессмыслица. Охваченная страхом, Агнесс поняла, что на самом деле все происходило совершенно иначе. Или нет? Что было действительностью в эти минуты между сном и явью? Возможно, то, что она до сих пор считала реальностью, на самом деле было сном? Она снова увидела себя в ветхом доме в пражской Малой Стране: высокая, стройная дама в сшитом хорошим портным платье, дорогом не из-за богатых украшений, а скорее из-за неброской, но очень ценной материи. Темные волосы ее были связаны в пучок, из которого уже выбились первые непослушные локоны, когда она покидала родной очаг. Киприан, знавший ее лучше, чем кто бы то ни было, имел обыкновение говорить, что способность отстаивать свои права и воля к свободе начинаются в голове. Что касалось Агнесс, то, с его точки зрения, эта способность начиналось на ее голове, а именно в ее волосах, отчаянно сопротивлявшихся любой прическе, кроме пышной вьющейся копны. Что до ее личности вообще, то Киприан считал, что в отношении отстаивания своих прав все обстоит аналогичным образом. Агнесс уже давно обрела себя, и поэтому, что бы она ни искала, ее собственная суть к этим поискам отношения не имела, поскольку давно находилась внутри нее. Несмотря на это, она принадлежала к тому типу женской натуры, который побуждал других женщин награждать сопрово ждающих их мужчин тычком по ребрам, так как последние постоянно бросали на Агнесс слишком откровенные взгляды. Она же почти не замечала их, потому что в ее сердце было место лишь для одного — для Киприана, мужчины, который вот уже двадцать лет подряд всегда был рядом — и телесно, и духовно. Выглядела она лет на тридцать с хвостиком. На самом же деле ей исполнилось сорок.

— Мама… — снова прошептала Александра. — Ш-ш! — Мама, в этом доме есть еще один выход, прямо в переулок. Если постараться, то, возможно, нам удастся вынести ее на улицу и незаметно доставить в безопасное место. Агнесс покачала головой. Ее бросило в жар от любви к дочери, когда та предложила не самим спасаться бегством, а постараться спасти беременную. Однако пять беременностей, две из которых закончились выкидышем, многому научили Агнесс, поэтому она ни секунды не сомневалась в том, что девушку в таком положении переносить нельзя. Они либо серьезно навредят ей и ее нерожденному ребенку, либо вообще вызовут преждевременные роды — прямо в переулке, посреди зимы, когда вокруг бродят ландскнехты, ища, какую бы новую мерзость совершить. Агнесс приложила палец к губам. Снаружи доносился смех многих мужчин, настолько пьяных, что они бы хохотали до упаду, выброси кто-то из окна их собственную бабушку. Агнесс стало плохо. Еще несколько дней назад она готова была поверить, что эти мужчины, встреть она их в трезвом виде, наверняка оказались бы относительно цивилизованными, порядочными гражданами, которые даже могли бы предложить даме проводить ее домой, а не выстроиться в очередь и, громко смеясь, один за другим изнасиловать женщину посреди улицы, чтобы потом убить. Позже до нее дошли сообщения о деяниях ландскнехтов: об отцах семейств, сожженных заживо после попытки защитить своих близких; о младенцах, подброшенных в воздух и насаженных на пики, — еще дергающихся, живых, исходящих криком; о беременных, повешенных вниз головой в дверном проеме, с распоротыми животами, из которых безжалостно извлекли детей. Эрцгерцог архиепископ Леопольд I набрал ландскнехтов из Пассау в своем епископстве по поручению кайзера Рудольфа, но они оказались не нужны, и он просто бросил их на произвол судьбы. Больные, влачащие жалкое существование в палатках, полумертвые от голода мужчины в конце концов разбежались по всей стране, грабя и убивая, пока не добрались до Праги, чтобы, как они сами утверждали, защитить кайзера. Протестантские войска Праги не дали им переправиться через Влтаву, но на первое время оставили им Малу Страну. Агнесс услышала звон посуды и стекла, доносящийся из переулка, и шум от ударов кулаков: несколько солдат таскали туда-сюда несчастных соседей. Она знала, что эта жестокость была еще только цветочками, и подозревала, что ландскнехты, наслаждаясь зрелищем выбитых зубов и сломанных носов, похваляются друг перед другом своими «подвигами». Не пройдет и четверти часа, как появятся первые убитые, раздастся визг вытаскиваемых из домов женщин и девушек… Она попыталась сглотнуть, но во рту у нее пересохло. Как же ей поступить? И тут Агнесс услышала, как главарь ландскнехтов крикнул: «Эй, дурачье, куда вы подевали своих баб? А ну, тащите их сюда!»

Она почувствовала озноб. Сюда не придет никто из тех, кого они замучили на улице, но это значит, что солдаты примутся искать сами. Она обменялась взглядом с беременной и внутренне сжалась от смертельного ужаса, который заметила в ее глазах. Затем она заглянула в глаза Александры и увидела в них тот же самый страх, только не такой силы, не на грани паники. Неожиданно ей стало ясно, в чем ее единственный шанс. Лицо Александры напряглось, когда она поняла замысел матери. Девушка открыла рот, но Агнесс кивнула ей и, сдержав слезы, увлажнившие ее глаза, выскользнула в дверь.

— О, да тут одна сама пришла! — заорал изумленный ландскнехт после долгой паузы.

— Она нам очень пригодится, ребята! Агнесс спокойно рассматривала мужчин. Она не надеялась, что сможет одним только взглядом смутить их. Сердце ее колотилось так сильно, что ей не хватало воздуха. Избитые до полусмерти мужчины на мостовой, покорившись судьбе, повернули лица в ее сторону.

— Какая аппетитная курочка! Наверное, там, откуда ты вышла, есть и другие, а, красавица? Агнесс кивнула.

— Ну так веди их сюда, или мы сами их вытащим. Агнесс подумала о своем муже Киприане, пожалела, что не может сообщить ему, в каком положении находится, и тут же почувствовала благодарность за то, что двадцать лет тому назад он подсказал ей решение, с помощью которого она еще могла выйти из создавшейся ситуации.

— Сами их вытаскивайте, — грубо заявила она.

— Только поспешите, пока они еще не остыли.

— А?.. Агнесс покачнулась. Ей не пришлось сильно прикидываться: в мышцы, казалось, налили воды.

— Мою маму и бабушку, — медленно произнесла она, притворившись, что ей трудно говорить, — забрала чума. Делайте с ними что хотите, они все равно уже ничего не почувствуют. Солдаты вытаращили на нее глаза и переглянулись. — Они что, ноги протянули? — уточнил один.

— Если вам доставит удовольствие насиловать трупы, — продолжила Агнесс, сделав ударение на последнем слове, ибо именно это считала своим козырем, — то милости прошу. Что с того, если у вас после этого выскочит парочка бубонов.

— Она снова покачнулась… и, к своему безграничному ужасу, услышала громкий смех.

— Зачем же нам трахать мертвых, если у нас есть такая красавица?

— Неужели вы не боитесь подхватить чуму?

— Дай себе хорошенько потрахаться, прежде чем копыта откинуть! — Но вы ведь заразитесь… — выдавила Агнесс.

— И что с того? Мы и так всего лишь корм для воронов. Трое из них уже двинулись к Агнесс, а первый успел и руку в штаны запустить. Агнесс видела, как шевелится его кулак. Она отшатнулась. Ухмылки на лицах стали еще шире. Неожиданно она поняла, что до этого момента не воспринимала всерьез все эти байки о сожженных мужчинах и распоротых животах беременных женщин… и осознала, что сделала именно то, чего делать не стоило. Наверняка была еще какая-то возможность убежать от них! Вместо того чтобы спрятаться, она не просто предоставила себя этим мужчинам, но и обратила их внимание на обеих женщин, скрывающихся внутри дома. Ужас ее был неописуем, когда она начала понимать, что сейчас произойдет неизбежное. Сделав еще один шаг назад, Агнесс почувствовала, что уперлась спиной в дверь. Так, значит, именно здесь она примет свою последнюю битву, в дверях полуразвалившегося дома, — у нее не возникало ни малейшего сомнения в том, что она будет стоять у порога, загораживая собой вход до последнего вздоха. Несмотря на весь страх перед тем, что с ней хотели сделать, она молилась, чтобы Александра вела себя потише и чтобы ее не… О Господи, пожалуйста, пусть эти парни ее не… Ландскнехт с ритмично подергивающимся кулаком уже взялся свободной рукой за веревку, держащую его штаны на бедрах, и оскалился.

— Да лучше я сдохну на тебе от чумы, чем в полном одиночестве — на веревке!

— Могу тебе посочувствовать, приятель, — раздался знакомый голос. Ландскнехты разом повернулись. У Агнесс возникло такое чувство, будто она смотрит их глазами: посреди переулка в полном одиночестве стоял человек. Он был здоровый как бык; из-за мощных плеч и широкой грудной клетки его тело казалось несколько укороченным. В отличие от большинства зажиточных горожан того времени он был атлетически сложен и с годами не приобрел ни толстых, красных от вина щек, ни пивного брюшка. Его даже можно было недооценить, если не смотреть ему в глаза. Но если кто-то вступал с ним в поединок взглядами, то встречался с практически смертельным спокойствием, основывавшимся, похоже, на том, что обладатель этих глаз всегда держит пару тузов в рукаве, как только ставкой становится жизнь; а кроме того, еще и на убежденности, что в любой борьбе побеждает тот, кому есть за что бороться. Если противник оказывался умен, он понимал, что этот человек в любую минуту готов вступить в борьбу за благополучие своих близких.

— А это еще что за задница? — прогудел один из солдат. Сердце Агнесс пропустило удар. Этим человеком был Киприан.

— Есть две возможности, — заявил Киприан.

— Если вы предпочтете возможность номер один, то, сложив оружие и возместив моральный и физический ущерб вот этим господам на мостовой, сумеете беспрепятственно удалиться.

— А если мы предпочтем возможность номер два, то что будет, умник?

— Тогда вы пожалеете, что не остановили свой выбор на возможности номер один. С этими словами Киприан указал на окна дома, находившегося дальше по переулку. Ландскнехты невольно проследили за его жестом. Охваченная ужасом, Агнесс увидела, что улыбка внезапно сползла с лица Киприана. Дом, который он имел в виду, казался пустым.

— Что, арьергард запаздывает? — ехидно осведомился ландскнехт и, хрюкнув, поднял свой мушкет. Агнесс поймала взгляд Киприана. Сердце ее замерло. Солдат выстрелил. Она увидела, как пуля попала Киприану в грудь. Его отбросило назад… Агнесс пронзительно вскрикнула и рванулась к тому месту, где упал Киприан, позабыв о двери, которую намеревалась защищать до последнего вздоха… …и проснулась от собственного крика. Она лежала в темноте и тяжело дышала. Все происходило совсем не так. На самом деле почти из каждого окна дома выглядывало дуло мушкета, и этого оружия было достаточно, чтобы трижды застрелить напавших на нее ландскнехтов, а у одного окна стоял ее брат Андрей, лучший друг Киприана, и в высоко поднятой руке держал платок. Все понимали: как только платок упадет, мушкеты дадут залп и ландскнехтов разорвет на куски. Андрей подмигнул ей. Солдаты сдались. Агнесс на ощупь потянулась к Киприану, но его место на кровати оказалось пустым. Она вылезла из постели, все еще дрожа, и поспешно накинула плащ. Пол под ее ногами был холодный, в доме было темно, хоть глаз выколи. Киприан..

Она услышала, как из ее горла вырвался сдавленный всхлип, а затем, будто прорвав плотину, из глаз хлынули слезы. Она крепко обняла Киприана. Он прижал ее к себе. Она почувствовала тепло его тела и поняла, что окоченела, а по тому, как сильно он сжимал ее, догадалась, что вся дрожит.

— Я видела, как они застрелили тебя, — пробормотала она, стуча зубами.

— А затем я увидела, что ты, мертвый, лежишь у нас в зале!

— Опять тот же сон? — спросил Киприан и, пытаясь утешить жену, стал нежно покачивать ее.

— У тебя удивительно настойчивые кошмары, любимая. Ведь почти целый год прошел уже. И ни с кем из нас ничего не случилось, да и с теми проклятыми ландскнехтами тоже. Ты даже мысли не должна допускать, что Андрей может оставить меня одного. Она сильнее прижалась к нему. Ее сотрясали рыдания. Он снова покачал ее.

— Не беспокойся обо мне, — ласково сказал он.

— Я всегда буду возвращаться к тебе.

6

Филиппо откинулся назад, когда полковник Зегессер зашел в комнату и вытянулся перед ним по стойке смирно. Он молчал и пристально смотрел на гвардейца швейцарской армии. Раньше Филиппо считал своей личной слабостью то, что перед каждым разговором с незнакомым человеком ему необходимо было немного времени, чтобы собраться с мыслями. Наука, которую вбил в него отец, была столь же простой, как и надежной: при любых обстоятельствах держи рот на замке, а если ты успел что-то спросить, то позволь мне или твоему брату Сципионе дать на этот вопрос ответ. Отец Каффарелли, деверь могущественного кардинала Камилло Боргезе, всегда следил за тем, чтобы брат его жены не был случайно скомпрометирован из-за детской болтовни. В доме Каффарелли, в самом тесном кругу, кардинал Боргезе хладнокровно планировал свое восхождение на папский престол — и то, кто из его семьи позже получит от этого выгоду. Конечно, так или иначе этим занимался каждый кардинал, однако огласка подобных действий совершенно не благоприятствовала тому, чтобы быть избранным Папой. Тем не менее это должно было принести свои плоды для Сципионе, который в тринадцать лет оказался достаточно умен для того, чтобы понять, что именно способствовало обещанной ему карьере на церковном поприще. Филиппо только лишь недавно осознал: то, что он воспринимал как проклятие, достаточно часто могло приносить ему определенную выгоду. Его немногословность вкупе с безучастным выражением лица могла поколебать уверенность собеседника, а доброжелательная маска — скрыть собственные сомнения Филиппо. Он спрашивал себя, не отнесла бы Виттория свое заявление о крысином яде и к его скромной особе, если бы стала свидетельницей его сегодняшних поступков? Филиппо знал: то, что он планирует, ничем не лучше, чем ежедневные занятия кардинала Сципионе. Заметив, что левое нижнее веко полковника начало подергиваться, Филиппо наконец заговорил: — Речь идет о вашем отце. — Мой отец был верен Святому престолу и честно служил ему, — довольно резко ответил полковник Зегессер. Гвардейцы обладали завидной уверенностью в своей непогрешимости. Филиппо вынужден был признать, что небезосновательно.

— Папа Урбан вернулся из тайного архива и умер на руках у вашего отца, — произнес Филиппо. — Так сказано в рапорте, составленном вашим отцом.

— Не припоминаю, ваше преподобие.

— Я нашел рапорт. Вероятно, по недосмотру он был неправильно заархивирован. Тогда вы были капитаном при своем отце и тоже подписали этот документ.

— Так точно, — ответил полковник Зегессер, и нужно было отдать ему должное: по его голосу совершенно ничего нельзя было понять. Филиппо, в глубине души уже изрядно уставший, продумывал каждый свой шаг подобно человеку, идущему босиком по битому стеклу.

— Знаешь ли ты, что такое вера, Филиппо?

— Нет, Сципионе.

— Но дорогу к ней ты должен отыскать самостоятельно, Филиппо.

— Да, Сципионе.

— Веришь ли ты в то, что я привез тебе из города сладости?

— Я не знаю, Сципионе. А ты действительно привез?

— Следуй за подсказками, Филиппо, красными и зелеными. И Филиппо следовал за подсказками: вишнями, которые сами бросались в глаза на фоне листьев, или земляникой, или малиной — в зависимости от поры года. Они были выложены в форме следов, которые вели к тайнику. Когда же он приходил на место, в тайнике сидел Сципионе и показывал ему пустые руки.

— То ли я съел их сам, пока ты так долго добирался, Филиппино, то ли я совсем ничего не привозил. А? В какую из версий ты веришь? Филиппо наклонился вперед.

— Полковник, существует легенда о том, что дьявол написал книгу и поместил в нее свое знание. Знание дьявола, полковник Зегессер. Скажите мне, существует ли в мире более ценный клад? Филиппо мог разглядеть капли пота, которые выступили на висках полковника.

— Ваш отец последовал за подсказками, а я пошел по его следам. Мне не хватает всего лишь одного шага, полковник Зегессер, чтобы попасть на то место, где был ваш отец. Последняя подсказка ведет к вам, его сыну.