Закрити
Відновіть членство в Клубі!
Ми дуже раді, що Ви вирішили повернутися до нашої клубної сім'ї!
Щоб відновити своє членство в Клубі — скористайтеся формою авторизації: введіть номер своєї клубної картки та прізвище.
Важливо! З відновленням членства у Клубі Ви відновлюєте і всі свої клубні привілеї.
Авторизація для членів Клубу:
№ карти:
Прізвище:
Дізнатися номер своєї клубної картки Ви
можете, зателефонувавши в інформаційну службу
Клубу або отримавши допомогу он-лайн..
Інформаційна служба :
(067) 332-93-93
(050) 113-93-93
(093) 170-03-93
(057) 783-88-88
Якщо Ви ще не були зареєстровані в Книжковому Клубі, але хочете приєднатися до клубної родини — перейдіть за
цим посиланням!
Вступай до Клубу! Купуй книжки вигідно. Використовуй БОНУСИ »
РУС | УКР

Кейт Фернівалл — «Содержанка»

Дорогие читатели!

Об эпохе Сталина уже писали много и подробно — историки, романисты, публицисты. В книге американской писательницы Кейт Фернивалл сюжет также разворачивается в 1930-е годы в СССР и в Китае. Однако это не исторический роман в традиционном смысле слова, не хроника эпохи. Сибирско-московскую панораму мы видим глазами, по сути, иностранки, пятилетним ребенком вывезенной из России в эмиграцию. Спустя двенадцать лет Лида Иванова возвращается, чтобы найти своего отца, датского инженера Йенса Фрииса, ныне узника Тровицкого лагеря. Внимание автора (и такой подход определенно усиливает своеобразие этого произведения) сосредоточено на характерах: Кейт Фернивалл интересно раскрывать личность своих героев через призму подчас фантастических событий (чего только стоит попытка вызволить человека из исправительно-трудового лагеря!), составляющих перипетии увлекательного сюжета. Таким образом создается удивительный эффект: главное и второстепенное в изображении автора часто меняются местами, смысл обретают детали, которым современник не придал бы значения.
Кейт Фернивалл — уроженка небольшого приморского городка в Уэльсе (Великобритания). Детство матери писательницы, Лили, прошло в России, Китае и Индии. Однако Кейт узнала о своих русских корнях лишь в 1988 году, когда Лили было 73. Женщина долгие годы скрывала, что вместе со своей матерью, Валентиной, бежала в Китай от красного террора. «Мысль, что мои прабабушка и прадедушка танцевали вальс в роскошных салонах Санкт-Петербурга или прогуливались под сводами Зимнего дворца, вызывает во мне трепет и чувство принадлежности к огромному и широкому миру», — так говорит об истории своей семьи Фернивалл.
Как упомянула писательница в одном из интервью, в «Содержанке» описаны вымышленные персонажи и события. Однако Кейт, по ее словам, унаследовала «страсть к жизни моих русских предков и мой инстинкт выживания — от Лили и Валентины», и роман — гимн этому «русскому наследству». По мнению Кейт, любовь — та самая необоримая сила, заставляющая людей сражаться, ибо «единственное, что имеет значение — то, что происходит в вашем сердце». Поэтому ее роман о любви. И не только о любви Лидии и Чан Аньло, но о любви к жизни, к идее, к родине, к родным…
Немало эпизодов, включенных в роман, не найдут своего подтверждения в исторических сведениях о жизни в СССР 30-х годов прошлого века. Но именно эти сюрреалистические детали пунктиром обозначают «взгляд извне» — то беспристрастный, то заангажированный; то свежий, то шаблонный… Необъятные просторы России и легендарная славянская душа остаются для мира вещью в себе.

***

Смерть. Она преследовала его. Или это он преследовал ее?
Вокруг него лежали тела, разорванные на куски. Руки, ноги, части туловищ, скалящиеся окровавленными кусками ребер, — это еще не остывшее месиво из костей и плоти начало привлекать воронье. Голова какого-то молодого человека с залитыми кровью черными волосами и черной дырой на месте одной глазницы лежала в десяти метрах от места взрыва на большом камне и пялилась прямо на Чана единственным глазом. Одна голова, без тела. Чан почувствовал, как смерть коснулась его сердца пальцем, и содрогнулся. Он развернулся и двинулся прочь от исковерканных рельсов. Под его подошвами хрустели осколки стекла.
Первый и последний вагоны поезда были уничтожены одновременными взрывами. Они превратились в нагромождение кусков металла и дерева. Тела были разбросаны вокруг на мерзлой земле, как приманка для волков. Обходя место бойни, Чан заставил свое сердце окаменеть, заставил себя не слышать крики выживших, напомнив, что эти люди были его врагами, едущими на юг с единственной целью — убивать коммунистов, лишить Мао его Красной армии. Но где-то глубоко, в каком-то недосягаемом уголке, его сердце обливалось кровью.
— Эй, ты! — Он обратился к молоденькому солдату в серой форме и красной повязке китайских коммунистических сил на рукаве, который вытаскивал из-под обломков истекающего кровью человека. Раненый, судя по знакам отличия, был капитаном Националистической армии. Взрывом ему разорвало живот, бедняга пытался удержать руками окровавленные внутренности, но его кишки выскальзывали из-под ладоней и вываливались наружу. Когда молодой коммунист потянул его, они начали разматываться, но капитан не кричал. — Эй, ты! — повторил Чан. — Прекрати. Ты знаешь приказ.
Солдатик кивнул. Он выглядел так, будто его сейчас стошнит.
— С нами идут только те, кто может передвигаться. Остальные…
Солдатик медленно, будто с неохотой, снял со спины винтовку. Несмотря на ледяной мороз, на лбу его выступили капли пота. У него было грубоватое лицо и широкие крестьянские ладони. Видимо, этот сын фермера впервые в жизни покинул отчий дом и сразу угодил сюда.
Чан вспомнил, как сам первый раз убил человека, но это было давно, и сейчас сердце его не дрогнуло.
Солдат приставил приклад винтовки к плечу, в точности так, как его учили, но у него дрожали руки. Человек на земле не стал просить пощады. Он закрыл глаза и прислушался к ветру и к последним, как он знал, ударам своего сердца. Резким движением Чан вытащил пистолет, приставил его к виску капитана и нажал на спусковой крючок. Тело дернулось. На какую-то долю секунды Чан склонил голову и вверил душу умершего его предкам.
Смерть. Она преследовала его.

5

— Расскажи, Алексей, что ты помнишь?
Лидия постаралась произнести это так, чтобы голос ее не выдал, но это было сложно. Поезд остановился. Странно и тревожно было стоять здесь рядом со своим братом — в незнакомом месте, под темным и беззвездным русским небом. Но это было лучше, чем часами сидеть в битком набитом купе. Чувство новизны от путешествий на поезде давным-давно исчезло. Волнение и ощущение открытия чего-то неизведанного, которые охватили девушку поначалу, были похоронены под горой бесконечных задержек и разочарований. Хотя нет, это было не разочарование. Лида тряхнула головой и натянула шапку на самые уши, чтобы защититься от безжалостного колючего мороза. Это не помогло. Топнув несколько раз по промерзшему гравию, она отметила слабый прилив крови к пальцам на ногах.
Нет, не разочарование. Это неправильное слово. Покопавшись в памяти, она выудила из своего русского словаря другое — «досада». Вот! Это точнее. Досада. К такому она еще не привыкла.
— А я все думал, когда же ты спросишь, — спокойно произнес Алексей. — Долго же ты размышляла.
Было в его тоне что-то неестественное, как будто слова его имели двойной смысл.
— Я спрашиваю сейчас, — сказала она. — Что ты помнишь?
В темноте она не могла различить выражение его лица, но ощутила какое-то напряжение в том, как он пожал плечами. Словно на них висел какой-то груз. Что-то такое, от чего он хотел избавиться. Может быть, она и есть этот груз? Может быть, это ее присутствие тяготит и раздражает его, причиняя боль?
Вокруг царил полный мрак. Лида не знала, то ли горы нависали над ними, то ли впереди расстилалась широкая равнина. Откуда-то доносилось журчание небольшой реки. Кроме них еще несколько пассажиров вышли из вагона, чтобы размять ноги, пока состав пополнял запасы воды, но слов их нельзя было разобрать. Когда налетел очередной порыв ветра, Лида поежилась, наклонила голову и вдруг заметила, что затянутые в перчатки руки Алексея то сжимаются, то разжимаются. Спрашивая о том, что он помнил, она не уточнила, какие воспоминания Серова ее интересуют, но в этом не было надобности. Они оба знали. Однако сейчас, когда она смотрела на руки брата, ей впервые пришло в голову, что, возможно, ему не хочется делиться историями о Йенсе Фриисе. По крайней мере с ней.
Может быть, память об отце хранилась в таком месте его души, куда не было доступа посторонним?
Девушка ждала ответа. Было слышно, как перекрикиваются железнодорожные рабочие, копошащиеся у металлической водонапорной башни на тонких паучьих ногах. Высоко над головами на проводе раскачивалась лампа, из-за чего у ног сестры и брата скользили призрачные тени. Лида осторожно переступала с ноги на ногу, чтобы не наступать на тени. Хлопья угольной сажи опускались на ее кожу, мягкие, словно черные крылышки мотыльков. Или это были ночные духи, те самые, о которых предупреждал ее Чан?
— Мы путешествуем вместе, — сказала она, — уже несколько месяцев, но ни разу не говорили о Йенсе Фриисе. Не делились памятью о нем. Даже когда три недели торчали в Омске.
— Да, — согласился Алексей. — Даже тогда.
— Я не… — Она запнулась, не зная, как объяснить. — Я не была готова.
Молчание. Паровоз вздохнул, раздувая бока, и выпустил в воздух горячее дыхание. Лида смахнула хлопья сажи с лица, и тут из темноты долетел непривычно мягкий голос Алексея:
— Потому что еще плохо говорила по-русски?
— Да, — солгала она.
— Я так и думал.
— Расскажи сейчас.
Он набрал полную грудь воздуха, будто собирался нырнуть. Что же его так страшило? Какого опасного течения из прошлого он боялся? Рукой в перчатке Лида легонько погладила его по рукаву, и в тот самый миг на этом клочке грязи посреди этой земли, которая была им одновременно родной и чужой, она вдруг поняла, что никогда еще не ощущала такой близости к брату. Когда ее перчатка прикоснулась к его рукаву, девушке показалось, словно что-то расплавилось и накрепко соединило их. Она даже слегка удивилась, когда поняла, что может оторвать от него руку без всякого усилия.
— Он приходил к нам, — негромко заговорил Алексей. — Йенс Фриис. В Санкт-Петербурге. Я и мать жили с ее мужем, графом Серовым, которого я всегда считал своим отцом, в большом доме с длинной, посыпанной гравием подъездной дорогой. Я, дожидаясь Йенса, шел в салон на верхнем этаже, садился у окна и начинал высматривать его. Дорогу лучше всего было видно оттуда.
— Он часто приходил?
— Каждую субботу, днем. Я никогда не спрашивал, почему он бывал у нас так часто или почему так любил возиться со мной. Иногда он приносил мне подарки.
— А какие?
— О, разные. — Он слабо махнул рукой в морозном воздухе. — Иногда марки для моего кляссера, иногда сборные модели.
— Модели чего?
— Кораблей. Например, шхуны, которая должна была плыть на Дальний Восток. Но иногда он завязывал мне глаза, поворачивал меня несколько раз, а потом дарил книги.
— Какие книги?
— Поэзию. Он любил Пушкина. Или русские сказки. Он родом из Дании, но очень хотел, чтобы я знал русскую литературу.
Она кивнула.
— И вот, когда мама говорила, что должен прийти Йенс Фриис, — продолжил Алексей на удивление тепло, — я бежал к окну и прятался там, чтобы, когда он подойдет поближе, вскочить и замахать ему. — Брат смущенно усмехнулся. — Подумаешь, просто маленький мальчик в одном из тридцати с лишним окон.
— И он замечал тебя?
— Да, всегда. Он снимал шляпу и махал ею с таким радостным видом, что мне хотелось смеяться.
— Он приезжал в карете?
— Иногда да, но чаще он ездил верхом на лошади.
Лошадь.
Неизвестно откуда в голове Лиды вдруг возникло воспоминание, оно как будто просочилось туда сквозь тонкие кости черепа. Лошадь. Прекрасная гнедая лошадь, которая ходила, высоко поднимая ноги. У нее была черная грива, за которую Лида так любила держаться своими короткими пальчиками. Лошадь, от которой пахло прогорклым маслом и сладким овсом. Лошадь, которую звали…
— Герой, — пробормотала она.
Лицо Алексея неожиданно оказалось совсем рядом. Лида даже почувствовала запах табака.
— Ты тоже помнишь Героя?
— Да, — шепнула она. — Мне очень нравились его уши.
— Уши?
— Как прядал ими или настораживал, когда чему-то радовался. Или прижимал, когда сердился. Мне они казались такими выразительными, прямо волшебными, что я не могла глаз от них оторвать. Мне самой хотелось иметь такие же.
Она скорее не увидела, а почувствовала, что Алексей улыбнулся.
— Йенс катал меня на нем. Садился в седло и усаживал меня перед собой, а я цеплялся за гриву Героя, как обезьяна. А позже, когда я подрос и мне купили пони, мы выезжали с ним вдвоем на прогулку.
Лида негромко вздохнула.
— Сначала мы ездили по набережной Невы, — Алексей обращался к Лиде, но она не сомневалась, что в тот миг мыслями он был где-то далеко, — а потом легким галопом уезжали в лес.
Мы. Всегда это мы.
— Мы тогда много смеялись. Мне больше всего нравились наши прогулки осенью, когда листья на деревьях становились такими ярко-желтыми и красными, что казалось, будто они горят огнем. Это продолжалось до тех пор, когда однажды (мне тогда было лет семь) он поставил меня перед собой, как маленького солдатика, и сказал, что больше не сможет приезжать ко мне каждую субботу…
Алексей надолго замолчал. Лида вслушалась в затянувшуюся тишину. Они оба знали причину того, что привычки Йенса изменились. Но Алексей назвал ее.
— Очевидно, тогда он сошелся с твоей матерью, Валентиной. Понятно, что он должен был прекратить видеться с моей.
— И после этого ты его не видел?
— Нет. Я потерял его на целый год и не догадывался, почему это произошло. Я слышал, как он ссорился с матерью, поэтому долго винил во всем ее. Но потом он снова стал возвращаться, без предупреждения.
Лида изумленно уставилась на него.
— Не удивляйся, — сказал Алексей. — Это случалось нечасто. Он приезжал на дни рождения или на Рождество, покататься на санях. Иногда мы ненадолго выезжали верхом в лес. Это и все.
— А как ты обращался к нему?
— Дядя. Дядя Йенс.
Лида промолчала.
— Он учил меня брать препятствия на лошади. Сначала прыгать через сучья на земле в лесу. Этому я быстро научился. Но потом стал ставить мне задачи потруднее: заборы и ручьи. — Алексей поднял лицо, и Лида увидела, как дернулся его кадык. — Он всегда смеялся, когда я падал, и иногда… — Алексей грустно улыбнулся. — Я, бывало, специально выпадал из седла ради того, чтобы услышать его смех.
Лида представила их себе. Мальчик. Горящие от возбуждения зеленые глаза. Его рыжий отец, едущий впереди на гнедой лошади. Солнце, низко склонившееся над горизонтом, выкрасившее их обоих в золото. Яркий ковер из желтых и красных листьев под копытами животных.
Ей показалось, что сердце сейчас не выдержит и лопнет от зависти.

***

Лида стояла на верхней ступеньке подножки. Дверь перед ней была открыта, но она и не пыталась спуститься на платформу. Дождь хлестнул ее по лицу, когда она наклонилась вперед и выглянула. Лида пожалела, что не курит. Если ты куришь и выглядываешь из вагона, это никому не кажется подозрительным, а в эту минуту ей меньше всего хотелось выглядеть подозрительно.
Трое солдат выводили и строили в шеренгу группку людей из багажного вагона. Лида смотрела на них. Эти люди были заключенными. Она поняла это по их поникшим плечам и напряженным бледным лицам, по тому, как они двигались: словно в любую секунду ожидали удара. Некоторые были в пальто, несколько человек — в пиджаках с поднятыми воротниками, а один мужчина был в рубашке. Ни у кого не было шапок.
Лида заставила себя рассмотреть их внимательно, хотя ей и очень хотелось отвести взгляд. Она чувствовала себя так, словно подглядывала. Эти съежившиеся фигуры были как будто голыми, вряд ли кто-то из них хотел выставлять напоказ свой страх и жалкий вид, но они были слишком заметны. Лида почувствовала приступ тошноты.
Так вот как тебе живется, папа? В таком унижении?
Ей стоило больших трудов заставить себя смолчать, не выпустить на волю слова, которые рвались наружу. По одежде и растерянному виду заключенных она поняла, что люди были арестованы недавно. Об этом свидетельствовали те нервные взгляды, которые бедолаги бросали на охранников, даже то, как один из них посмотрел на Лиду. В его глазах был стыд. Мужчина держал под мышкой был какой-то узелок, обмотанный шарфом, и, взглянув на Лиду, улыбнулся, словно хотел дать ей понять, что попали они сюда по какой-то чудовищной ошибке, что скоро все выяснится и они вернутся домой. Этих людей выдернули из их теплых кроватей за… что? За неосторожное слово? За то, что они высказали вслух какие-то неправильные мысли?
Тычками стволов трое солдат выстроили людей в длинную колонну, и зэки направились к входу на станцию. В самом конце строя какой-то маленький полный мужчина начал громко и жалостно всхлипывать. Лиде эти звуки показались больше похожими на стоны больного животного, чем на человеческий плач.
— Вернитесь в вагон.
Это произнес караульный, охранявший платформу. Он ухватился за дверь вагона, чтобы закрыть ее.
— Товарищ солдат, — Лида улыбнулась ему и сняла шапку, чтобы длинные волосы рассыпались по плечам. Солдат был совсем молодым. Он улыбнулся в ответ. — Видите ли, у меня слабые легкие, а в купе постоянно курят. Я просто хочу подышать свежим воздухом.
В подтверждение своих слов она шумно вдохнула. При этом в рот ей залетел комок снежинок, отчего девушка закашлялась.
— Так закройте дверь и откройте окно. — Тон солдата был приветливым.
В этот миг она заметила, как из другой двери поезда на платформу спустилась элегантная женщина. Это была Антонина. Она втянула голову в плечи, спасаясь от дождя, который тут же заблестел алмазами на ее меховой шубе. Двое сопровождающих в форме принялись спускать ее багаж. Но Алексей ошибся насчет нее. Она, похоже, не торопилась. Разгладила мягкие серые кожаные перчатки, придала нужный угол шляпке, потом без всякого интереса окинула взором строй заключенных. Она что-то шепнула одному из мужчин в форме, и тотчас над ней раскрылся небольшой черный зонтик. Она взяла его, но подняла слишком высоко над головой, не обращая внимания на залетающие под него дождинки.
Лида набрала полную грудь воздуха. У нее было несколько коротких секунд, максимум — минута. Не больше, потому что потом поезд тронется в путь. Молоденький солдат уже приготовился захлопнуть дверь.
— Антонина! — выкрикнула она.
Пара глубоко посаженных глаз повернулась в ее сторону. Женщина прищурилась, всматриваясь через дождь, и кивнула, рассмотрев знакомое лицо.
— Отойдите от двери, — строго произнес солдат.
Лида не двинулась с места.
— Антонина! — снова позвала она.
Красивые, серые с синим отливом сапоги блеснули. Женщина сделала несколько неторопливых шагов по платформе и остановилась перед Лидой. С высоты подножки она показалась девушке совсем маленькой. Солдат, козырнув, тут же отошел в сторону. Он явно знал, кем была эта женщина. В меховой шубе и с накрашенными ярко-красной помадой губами она выглядела неприступно, не то что в бордовом домашнем халате.
Лида попыталась изобразить приветливую улыбку, но в ответ увидела лишь недовольную гримасу.
— Прежде чем ты что-либо попросишь, — быстро произнесла женщина, — мой ответ — нет.
— Ответ на что?
— На твою просьбу.
— Я ничего не просила.
— Но собиралась.
Лида промолчала.
— Разве нет? — Антонина отклонила назад зонтик и окинула Лиду испытующим взглядом. Тонкие ухоженные брови ее насмешливо приподнялись. — Вижу, вижу, что собиралась.
Такое обхождение привело Лиду в замешательство. И ей нечего было противопоставить Антонине. Она вдруг ощутила себя беспомощным ребенком, разом потеряла уверенность в себе. Сегодня эта женщина была столь сурова, что Лида ощутила, словно катится вниз по ледяной горке и ей не за что ухватиться.
— Я просто хотела попрощаться, — пробормотала она.
— До свидания, товарищ.
— И…
— И что?
— Да… вы правы. Я хочу попросить вас о чем-то.
— Все всегда хотят меня о чем-то попросить.
Темные глаза Антонины скользнули в сторону, где в ожидании указаний стояли вновь прибывшие заключенные. У всех мокрые волосы прилипли к голове, тот мужчина, который громко всхлипывал, теперь молчал. Он стоял, закрыв лицо руками. Плечи его дрожали.
На этот раз Лида не глянула на них. У нее уже не было сил видеть их унижение.
— Все хотят, — продолжила Антонина как будто бы беспечно, хотя глаза у нее были печальны и серьезны, — чтобы я передала посылку или записку, чтобы я о чем-то попросила своего мужа или замолвила словечко за их любимых.
Лида беспокойно переступила с ноги на ногу.
— Но иногда ведь случаются ошибки, — сказала она. — Не может быть, чтобы все были виновны.
Женщина коротко усмехнулась.
— ОГПУ не ошибается.
Время было на исходе.
Лида быстро произнесла:
— Я ищу одного человека.
— А разве все не этим же заняты?
— Его зовут Йенс Фриис. Его арестовали в 1917-м, но он не должен сидеть в русской тюрьме, потому что он датчанин. Мне просто нужно знать, здесь ли он, в этом ли лагере. Вот и все, больше ничего. Если я узнаю это…
Женщина устремила на нее взгляд спокойных, холодных, как черный лед, глаз. Она потирала затянутые в кожаные перчатки руки. Увидев, что Лида заметила это движение, она в первый раз улыбнулась, не широко и не весело, но все же это была улыбка.
— Этот мужчина — твой любовник?
— Нет.
— Тогда что ты о нем так печешься?
— Пожалуйста, Антонина. Пожалуйста! — Лида в волнении спустилась на одну ступеньку. Стоявший чуть в стороне охранник тут же шагнул вперед. — Мне нужно только одно ваше слово.
Неожиданно поезд дернулся и, обдав платформу паром, издал звук, похожий на глубокий вздох. На какой-то короткий миг жену начальника лагеря скрыло облако, остались видны лишь ее непрекращающиеся быстрые движения руки. Когда пар рассеялся, Антонина повернулась к Лиде спиной. Длинная меховая шуба качнулась, словно ожив.
— Нет, Лидия, — произнесла Антонина и зашагала прочь от вагона. — Мой ответ — нет.
Солдат закрыл дверь. Поезд тронулся. Лида порывисто распахнула окно и высунула голову.
— Я буду в гостинице в Фелянке! — крикнула она вслед уходящей женщине. — Можете просто оставить там для меня записку!
Фигуры людей на платформе медленно уменьшались.
Дождь давно поглотил и их, и саму платформу, но девушка еще долго смотрела назад…